Нарушенные клятвы (ЛП)
— Какие-то проблемы? — Спрашиваю я Алекса, сворачивая на знакомую дорогу, ведущую обратно к поместью.
— Нет. Я просто хотел узнать, как дела. Я не получал от тебя известий больше недели.
— Ты стал более требовательным. Я не думал, что это возможно.
— Забавно.
Наступает тишина.
Я не хочу ни с кем обсуждать Лайлу и Лео. И это не потому, что я стесняюсь, что они американцы, или стыжусь, что у меня внебрачный ребенок. Это потому, что я защищаю их и испытываю собственнические чувства.
Я был слишком занят — на самом деле занят, — чтобы провести с ними временя с той ночи, когда я привел Лео на склад.
Но что-то изменилось с тех пор, как они появились в моей жизни. Фраза «ты мой папа» и близость тела Лайлы, когда она прижалась ко мне, изменили что-то в наших отношениях.
Лайла полна решимости уехать как можно скорее. И я не собираюсь просить ее остаться. И то, и другое — отличные причины, по которым мне следует проверить одно из других моих предприятий или встретиться с Виктором, чтобы лично проверить последнюю партию героина. Вместо этого я мчусь домой.
— Я позвоню тебе на следующей неделе, — говорю я Алексу. — Я снова звонил Бьянки, и он держится стойко. Мне нужно поговорить с ним лично и все уладить.
— Твоя нетерпеливость разозлит его.
— Он не уважает тех, кто пресмыкается.
— Хорошо. Мы скоро поговорим. — Алекс хочет сказать еще что-то, но не говорит.
Мы вешаем трубку, как только я паркуюсь перед домом.
Когда я захожу внутрь, Иван ждет меня в холле.
— Ваша мать здесь.
Очевидно, это то, что я получаю за то, что мчался домой, вместо того чтобы заняться дюжиной других дел, которые я должен был сделать сегодня.
Я киваю.
— Где Лайла?
— Она вышла прогуляться.
Это не то, что я на самом деле хотел услышать — видела ли ее моя мать, — но я не настаиваю на подробностях, прежде чем направляюсь по коридору, ведущему в восточное крыло.
Когда я вхожу в свой кабинет, изо рта моей матери уже торчит зажженная сигарета.
В этом нет ничего удивительного. Мое детство наполнено воспоминаниями о том, как она пыхтела, как труба. Так она справляется со стрессом. Жизнь в браке с моим отцом была очень напряженной. А от старых привычек трудно избавиться.
Я приветствую ее поцелуем в щеку и обхожу свой стол.
— Американка, Николай? — Она усмехается, прежде чем выпустить струйку дыма. — Если ты собирался привезти сувенир из Нью-Йорка, то мог бы найти что-то более изысканное.
Я громко выдыхаю и сажусь в свое рабочее кресло. Дорогая кожа скрипит, когда я откидываюсь на спинку. Думаю, это отвечает на вопрос, видела ли моя мать Лайлу. И объясняет, почему Лайла вышла прогуляться позже обычного.
— На женщине были джинсы, — продолжает она презрительным тоном. — Если Анастасия узнает об этом, она закатит истерику.
Мое раздражение возрастает при упоминании этого имени.
— Ты сомневаешься в моих решениях, мама?
— На карту поставлено слишком многое, чтобы совершать ошибки, Николай.
— Я точно знаю, что поставлено на карту.
— Тогда тебе следует быть более осторожным. Никто не ожидает, что ты будешь верен девчонке Поповых. Но другая женщина — американка — которая живёт здесь? Это оскорбительно. — Она качает головой, прежде чем снова затянуться сигаретой, что-то бормоча себе под нос на выдохе. — Увидимся за ужином.
— Подожди. — Я наклоняюсь вперед, упираясь локтями в край стола. — Там… — Я колеблюсь. Она ужасно это воспримет. — Есть причина, по которой Лайла здесь.
Еще одна усмешка.
— Лайла? Распространенное имя.
— Она мать моего ребенка. Я не собираюсь слушать, как ты проявляешь к ней неуважение.
Слова вылетают прежде, чем я подумал: а лучший ли это способ сообщить новость?
Мою мать мало что пугает или удивляет. Она вышла замуж за человека, который, как она знала, станет паханом. Предательство, неверность, секреты и ложь — все это ожидаемо, и неудивительно. Окровавленные рубашки и размахивание оружием всегда были ее образом жизни. Все годы, прошедшие после нападения, в результате которого погибли остальные члены нашей семьи, она приставала ко мне с просьбами жениться и завести детей.
И все же… Она выглядит потрясенной новостью, что у меня есть ребенок.
— Какой у нее срок?
Я сразу понимаю, что она хочет предложить.
— Она не беременна. — Возникает вспышка замешательства, которая быстро исчезает, когда я продолжаю говорить. — Она родила ребенка восемь лет назад. Я познакомился с ней, когда учился в UPenn. Я уехал до того, как она узнала, что беременна. Алекс столкнулся с ней несколько недель назад. Она рассказала ему… а он рассказал мне.
Мама отводит взгляд и выпускает еще одну струю дыма к потолку, молча переваривая услышанное.
— Мальчик или девочка?
Мне следовало предвидеть, что это будет ее следующий вопрос. У моей матери не мягкая и чувствительная натура. Я проводил больше времени с нянями, чем со своими родителями, пока не был признан достаточно взрослым, чтобы начать тренироваться.
Все, что она хочет знать, это как это повлияет на мою жизнь — и, как следствие, на ее. Выяснить пол ребенка, особенно первенца, — это большое дело.
— Мальчик.
Она ругается и тушит сигарету.
— Чего хочет эта женщина?
— Хочет?
— Она живет здесь, Николай. Она должна чего-то хотеть.
— Они здесь в целях безопасности. Произошел инцидент с итальянцами.
— Какого рода инцидент?
— Я работаю над тем, чтобы уладить дела с Бьянки. — Что было бы проще сделать, если бы он отвечал на все мои звонки, но я не упоминаю об этой детали своей матери. — Дмитрий тоже создает проблемы.
— Откуда он знает о существовании мальчика?
— Как ты знаешь, он платит за информацию.
— И?
— И что?
— Итак, докажи Дмитрию, что у тебя нет слабостей, Николай.
— Нет. — Это все, что я говорю, и все, что я должен сказать.
Она приподнимает бровь, снова удивляясь.
— Если ты останешься здесь, тебе нужно относиться к ним с уважением. Я не потерплю иного.
Она внимательно изучает меня.
— Ты обучал его?
Я не отвечаю, что само по себе является ответом.
Мама хмыкает, затем прикуривает еще одну сигарету. Из левого уголка ее рта вырывается струйка дыма.
— Игорю бы это не понравилось.
— Его мнение перестало иметь значение, когда его убили, — холодно отвечаю я.
Моя мать не жеманная, чувствительная вдова. После смерти моего отца она сохранила все привилегии своего статуса.
— Я знала, что позволить тебе посещать американскую школу было ошибкой.
— Ошибка, из-за которой твой сын стал Паханом, — напоминаю я ей. — Мы оба знаем, что все сложилось бы совсем по-другому, если бы я был в стране.
Она шмыгает носом и встает, слишком гордая, чтобы признать мою правоту. Я бы умер вместе с отцом и братьями. О ней бы заботились, как о старой реликвии, заставили снова выйти замуж или отпустили в свободное плаванье.
— Ужин в шесть, — говорю я ей.
— Мы всегда едим в восемь.
— Ужин в шесть, — твердо повторяю я. — Если для тебя это слишком рано, можешь поесть в одиночестве. Или в другом месте.
Моя мать не из тех, кто реагирует на вежливые намеки. Но я никогда раньше не навязывался ей. Мне никогда не приходилось. Наши отношения в основном таковы: она приезжает в поместье, пару дней командует своими бывшими сотрудниками, а потом возвращается к покупкам и благотворительным мероприятиям и всему тому, что волнует ее.
Нас обоих устраивает сложившаяся ситуация. Несмотря на все ее недостатки, она все еще моя мать — не говоря уже о том, что она единственная близкая родственница, которая у меня осталась. По крайней мере, раньше так было. Больше нет.
— Хорошо. Увидимся в шесть.
Я киваю, и она уходит, не сказав больше ни слова.
ГЛАВА 18
ЛАЙЛА
Ужин не задался. Я не осознавала, насколько комфортно мне стало в компании Лео и Ника, пока за столом не появился четвертый стул.