"№Фантастика 2024-162". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
— Так и говорил, чтобы в дела его лезла? Как то можно? — даже чуть испуганно спросила Ксения.
Оказывается, она и не знает своего мужа и его чаяния. Да и не только это пугало, а то, что она, баба, пусть и царица, станет влезать в дела государственные.
— Так и дела разные. Вот взять лекарство. Говорил, что ты, царица, сама лекарка добрая, да травы ведаешь многие. Так от чего не продолжаешь познавать науку ту? — Фрося стала увлекаться и перешла чуть ли не на прямые рекомендации.
— Так монастырь, а нынче мужняя я… — задумчиво отвечала Ксения, позабыв, что разговаривает со служанкой, пусть и не простой, а личной государевой.
— Иной он, женщину чтит, — чуть мечтательно сказала Фрося, поняла, что ляпнула лишнее, поспешила поправится. — Как и мой любый — Ермолай.
Ксения улыбнулась. Оказывается, эта дворовая девка сказала то, к чему и сама царица пришла. Она хотела деятельности, но боялась напугать своими желаниями мужа.
— Вот тебе мое слово! Кухарскую перепоручи, а пока побудешь подле меня. Дите свое можешь дать царским мамкам на досмотр, — говорила Ксения, то ли забыв, что сын Фроси и так под доглядом царских мамок, то ли и не зная об этом. — И первое поручение тебе дам — сопроводить меня к патриарху и выбрать добрых телохранителей в дорогу.
Ксения, пусть и была воспитана достаточно свободно, без большого влияния домостроя, но, чтобы женщина стала чем-то заниматься… это опасно. А потому она шла за благословением патриарха, ну и за его содействием. Был бы жив друг Иов, так и вообще проблем не возникло бы. Но и патриарх Игнатий весьма прогрессивных взглядов.
— И что, дочь моя, ты собираешься сделать? — спросил Игнатий, выслушав царицу, когда та незвано негадано прибыла к патриарху.
— Слышала я, что в Москву прибыли и лекари из Европы, так хотела бы с ними поговорить, показать бумаги государя, да открыть лечебницу. Мне Дмитрий Иоаннович говорил о том, что хотел бы две лечебницы на Москве открыть, да людей лечить там. Тако же прибыл парсунщик-художник из самого Рима. Ведаю я, владыко, что католик он, но муж мой привечал того человека, вот и хочу я с ним встретится. Но могу ли я сие делать, не испросив благословения твоего. Нельзя мне смущать людей общением с папистом, — Ксения сообщала лишь часть от того, чем хотела бы заниматься, но нужно хоть на что-то взять благословление.
— И я был во гневе того, что католик прибыл, да рисовать удумал на Руси. До того он парсуны католические рисовал. Но будет тебе благословление… более того, поговорю с боярами, кабы не стали за глаза тебя поедом съедать за поступки твои. Но и ты, дочь моя, поговори с царем… — патриарх сделал паузу, ожидая закономерного вопроса.
— О чем поговорить с мужем, владыко? — разочарованно спросила Ксения, понимая, что она пришла скорее не на благословление, а на торг.
— Храмы наши многие без колоколов, не хорошо сие, а государь запретил использовать бронзу, которую на войну забирает. А как же думать о душе, без колоколов? — патриарх, усиливая свои слова, поднял глаза к потолку и перекрестился.
Ксения отказалась отобедать с патриархом мясоедной пасхальной снеди, а поспешила покинуть патриарха, лишь посоветовав тому не забывать приезжать в Кремль, а то когда государь в Москве, так Игнатий глаза мозолит, а как царь уехал, так словно и паства исчезла, так как патриарх и носу не кажет из своей усадьбы.
— Царица? — удивился князь Пожарский, увидав, как Ксения Борисовна проходит в дом московского воеводы. — А мне сказывают, что ты пришла, а я и Фома Неверующий, не думал не чаял.
— Дмитрий Михайлович, вот была у патриарха, ездила за благословлением, да и решила зайти и к тебе, благо идти далеко и не надо, — завела светскую беседу Ксения, а Пожарский оценил и сопровождение царицы.
Ладно, что телохранители, часть их осталась в Кремле и даже без позволения царицы, ту все равно не оставят без охраны. Но Фрося… Пожарский помнил, какое влияние имела эта баба на государя, что царь только с ее рук питался, порой, Ефросинью и подкупить пробовали, чтобы она только пару слов нужных сказала государю. Пробовали и у некоторых получалось.
«Может через Фроську попробовать царю дать бумаги на подпись…» — подумал Пожарский, одной мыслью преображая ключницу в политическую фигуру.
— Ты, князь, куда поселил лекарей заморских, да того, кто парсуны малюеет — художника? — спросила Ксения.
— Ох, царица, как же утомился я. И художника того я поселить хотел в усадьбе, где пленницей София Радзивилл. Думал благо — быть воеводой в стольном граде, а нет же… — Пожарский осекся. — Прости, Ксения Борисовна, то моя забота, забудь, что сказал!
— Мне решать, Дмитрий Михайлович, что забывать, как и то, кого прощать! Пришли ко мне и ту пленницу знатную, да художника с лекарями, чтобы были завтра по утру все! — сказала Ксения и спешно пошла на выход, Пожарский чуть догнал, чтобы провести.
Не понравилось Ксении Борисовне, что ее не встретили на крыльце, что после не извинились, да не повинились. Пожарский не уважает?
А Пожарский уже вторую ночь не спит — прибыли новые переселенцы и все нужные и всех расселить, всем дать постой и серебра, заполнить бумаги. Князю помогают пять человек, но и этого не хватает. А еще большим усилием локализовали пожар в Москве, нужно было прибыть на пепелище и, как требовал государь, проследить за расселением обывателей, да уточнить причины пожара. И проблем очень много. Можно все перепоручить, но Дмитрий Михайлович посчитал, что оказанное доверие нужно оправдывать такой работой, какая не под силу никому более. Посмотрят бояре, как сложно быть воеводой в Москве при нынешнем царе, так и завидовать не станут, козни строить не будут.
Князь не ввел в свою работу только одну рекомендацию государя — уделять день для челобитчиков. И не потому, что противится этому делу, а просто время не может выделить. А так, такие просители — это хорошее дело. Мало того, что наполняется казна, ибо любая челобитная пишется на специальной бумаге, с теснением герба, так и подарки можно ожидать немалые. Кто же к московскому воеводе придет жаловаться без подношения, на принято такое на Руси.
— Царица! — Фрося удивленно обратилась ко Ксении Борисовне, когда они уже ехали в карете в сторону Кремня. — Вот так смотрю на тебя, а ощущаю, будто государь рядом.
И Ксения не стала отвлекаться на двоякость заявления Фроси, что она ощущает рядом ее мужа. Царица была под впечатлением от того, как протекает день. И, если такое поведение будет оценено ее мужем, то есть шанс стать абсолютно счастливой. А она возьмет на себя часть вопросов, которые заставляют ее мужа меньше проводить времени в постели… их общей постели.
***Между Торопцом и Старой Руссой
18 апреля 1607 года
— Аксель, и зачем вам это было нужно? — спросил Юхан Шютте. — Я же сказал, аккуратно прощупать царя, а не так… на грани оскорбления.
— Господин Шютте, вы же знаете, что он не царь. Шуйский, этот бежавший слизень, немало рассказал. Есть сведения и показания людей, что на троне в Москве Гришка Отрепьев. Так чего мне было перед ним лебезить? — объяснял свою мотивацию Оксеншерна. — Да, я прошел по краю, но царь проглотил все, оставил за мной последнее слово.
Аксель Густавссон был доволен собой. Безумный поступок делал из него героя в глазах короля. Оксеншерна стремился быть ближе к трону, мужчина был уверен в том, что достоин этого. Но вот такие мастодонты шведской политической системы, как Юхан Шютте, не дают развернуться молодым дарованиям, к которым Аксель себя относил. И нельзя было сказать, что он не был прав. Отличное образование, исключительная смелость во всем, что он недавно и показал, ну и беспринципность в выборе методов достижения целей — вот то, что должно способствовать возвышению Оксеншерна.
— Мы должны знать, с кем имеем дело. И теперь мне есть, что сказать нашему королю. Ну и царьку я дал понять, что Швеция знает о его мыслях. Нельзя вот так взять и предать нас. Господа, вам не очевидно, что русский царек хочет нас предать? — распылялся Аксель.