"Фантастика 2024-154". Компиляция. Книги 1-18 (СИ)

— А ты не знаешь, кто такой Клячин. — Ответил Шипко. И его слова тоже вопросом не были.
  
Глава 15
 
Я понимаю, что значит — отсутствие надежды
 
Честно говоря, когда Шипко выдал свою крайне неожиданную фразу, первой реакцией была мысль:«Какой, к чертовой матери, Клячин и при чем тут вообще он?». Просто казалось бы, почему меня вообще должен волновать этот вопрос? Вернее не так. Клячин немаловажный фактор моего настоящего и будущего, но почему Шипко спросил именно это?
  
Буквально в следующую минуту пришло осознание. Видимо, Панасычу известно то, что наверняка неизвестно мне. Причем что-то такое, о чем я должен переживать и волноваться. А я вообще не люблю ни переживать, ни волноваться, а уж в свете своей новой жизни в роли дедули, так вообще, хоть жри валериану каждый день. Не ешь, не пей, а именно жри. С пустырником вперемешку. Что ни день, то какие-то новости. Теперь — Клячин. Неискренен со мной дядя Коля? Так выходит. Вот ведь неожиданность!
И я бы, наверное, поглумился на эту тему, по крайней мере, мысленно, если бы не взгляд Панасыча. В нем явно присутствовали непонимание, даже осуждение. Воспитатель смотрел на меня, как Ленин на буржуазию, которая обещала отдать землю крестьянам а фабрики рабочим, но не сделала ни одного, ни второго.
— Есть что-то, о чем мне нужно переживать? — Спросил я Шипко.
— Ну вообще-то я был уверен, что ты в курсе собственных переживаний. — Ответил он в своей привычной манере и ненавязчиво покосился в сторону водителя.
Видимо, не настолько сильно доверяет товарищ сержант, который вообще может быть не сержант, этому улыбчивому лейтенанту. Либо, тема разговора слишком уж личная. Думаю, второй вариант более точный. А еще думаю, Панасыч просто не хочет светить именно меня. Фамилии, имена, явки…
Я замолчал, но пометочку в голове сделал. Как только останемся с ним вдвоем, непременно расспрошу. Тем более, раз Шипко сам пошел на диалог, его взгляд в сторону водилы можно расценивать, как намек. Мол, будем наедине, тогда и вспомним Клячина. Что же там еще за секретки у дяди Коли? Видимо, не зря все это время, несмотря на человеческую симпатию к Клячину, я один хрен ему не доверял.
— Николай Панасыч, а такой вопрос… — Переключился я на другую тему разговора, раз уж с первой придется повременить.
Просто именно в этот момент вспомнил одну деталь. Еще несколько недель назад нам обещали, что будут занятия с Судоплатовым. Однако, я видел его всего лишь раз и это точно произошло не в школе, а в коридоре дома Берии. Почему все изменилось? Другие разведчики были, а вот его мы так и не дождались.
— Не забивай пока голову. Видишь, думы думаю. Серьезные. — Оборвал меня Шипко. — Сейчас выйдем, поговорим. Дай сосредоточиться.
Не знаю, действительно ли у него были какие-то глубокие размышления или всё-таки он решил, что Павел в нашей компании лишний, однако, упорствовать я не стал. Ну уж точно Панасыч не просто так выкобенивается. Поэтому я отвернулся и молча уставился в окно.
Ехали мы относительно недолго, явно куда-то в пригород. Мне эти места, естественно, казались абсолютно незнакомыми, что, в принципе, логично. Я их на самом деле вижу впервые.
Однако, когда машина остановилась перед высокими деревянными воротами с надписью, идущей поверху, наконец, появилось понимание, где именно мы находимся.
— Коммуна имени Феликса Эдмундовича Дзержинского…– Прочел я вслух.
Не то, чтоб у меня имелось желание похвастаться своими навыками чтения или поразить Шипко знаниями, скорее это получилось от неожиданности.
Конечно, я знал, что это за место. Хотя бы благодаря нормальному уровню школьной программы и некогда прочитанной «Педагогической поэме» Макаренко. Того самого, который в современности стал именем нарицательным.
Шипко покосился в мою сторону с выражением легкого недоумения, мол, чего это ты, Реутов? Но промолчал.
— Мне вас здесь подождать? — Спросил Панасыча водила, одновременно заглушая мотор.
— Да. В сторонке встань. Вот туда, подальше, чтоб не маячил шибко. Лишние разговоры ни к чему, а люди любят языками потрепать. Тем более, тут еще и рабочие на заводе трудятся. Зачем их волновать? Мы буквально на час, может, два от силы. — Кивнул ему товарищ сержант госбезопасности. Потом повернулся ко мне и поинтересовался с ехидным выражением лица. — Реутов, ты тут посидишь? Я один пойду, что ли?
Я молча открыл дверь и выбрался наружу. Шутник, блин, хренов. Вот тоже, характер у него, не дай бог. Вроде бы смотришь, начал вести себя, как адекватный, нормальный человек. Думаешь, не так уж плох Николай Панасыч. Ан нет. Он уже в следующую секунду — хренак! И опять превратился в бесячьего Шипко.
Мы отошли от машины и остановились возле ворот. Судя по звуку заработавшего мотора, который медленно удалялся, Павел решил послушаться совета товарища сержанта госбезопасности и отъехать подальше.
Я осматривал вход на территорию коммуны с некоторым любопытством. Все-таки, не каждый день посещаешь столь знаковые места. Помимо дома, где, так понимаю, жили беспризорники, рядом ещё находились какие-то производственные цеха. По крайней мере, сильно на то похоже.
— Завод электроинструментов и завод плёночных фотоаппаратов. — Кивнул Панасыч на видневшиеся вдалеке строения. — Они уже после твоего… хм…после твоего отъезда появились. Лет семь назад.
Я усмехнулся:
— Как интересно, однако, вы назвали причину, по которой мною было покинуто это чудное заведение. Отъезд… Вам же известно, как все произошло на самом деле. Потому вы и вели себя со мной не так, как с другими. Я все понять не мог, в чем дело, а оказалось, вон оно что.
— Известно. — Согласился Шипко вообще без каких-либо споров, чем, кстати, все равно меня удивил. Не похоже на него это, так покладисто вести себя. — Всему свое время. Сейчас, подозреваю, оно пришло. Момент тот самый пришёл, когда не только можно говорить, но и нужно.
Мы с Панасычем стояли вдвоём и никакие Павлы больше не мешали нам беседовать откровенно, называть вещи своими именами. Поэтому я не стал миндальничать, рубанул, как есть. Ну и Шипко ответил тоже без увиливаний.
— А если не секрет, вам откуда известно? Мне казалось, история моей семьи не сильно афишируется. Но теперь, выходит, сомнительный какой-то секрет. Один узнал от второго, второй услышал от третьего. И понеслось.
— Мы поговорим об этом после того, как закончим дело. Я так понимаю, тебе нужно попасть на территорию коммуны и желательно, чтоб твои действия не вызывали вопросов. Верно? — Панасыч стоял рядом со мной, заложив руки за спину. Выглядел он абсолютно спокойным, даже расслабленным.
— Да. — Я тоже решил не строить из себя великого конспиратора и ответил, как есть. — Кое-что спрятал до того, как меня отсюда вытащили. Теперь нужно это найти. Металлическая коробка. Я зарыл ее за сараем. Но… к сожалению, не помню, за каким именно.
— Интересно… — Панасыч усмехнулся, а потом кивнул в сторону ворот. — Ну идем, что ли. Стоим с тобой тут как два столба. Пройдемся по коммуне, глядишь, вспомнишь свой сарай. Если он вообще остался на месте. С тех пор многое изменилось.
Чекист направился ко входу, я, естественно двинулся за ним. И конечно, он был прав насчет сарая. Его, может, уже сто раз снесли. Заводы вон какие-то понастроили. Честно говоря, как быть в этом случае, я пока не знал. В случае, если не найду нужное помещение. Я ведь во сне видел только сам сарай. Ну, еще территорию рядом.
— Ты же его застал? — Спросил Панасыч. — Как он тебе показался? Не совсем дитём был, должен помнить.
  
Переход был неожиданный и не совсем понятный. Кто «он»? К примеру, мы только недавно вообще о Клячине говорили. Но я сообразил, про кого сейчас идёт речь. Макаренко. Думаю Панасыч имеет в виду знаменитого педагога. Вот только прикол в том, что я понятия не имею, как он мне. Я его не знаю.
— Не помнишь? — Шипко расценил моё молчание по-своему.– А ведь не сказать, что совсем маленьким сюда попал. Сколько стукнуло тогда? Шесть? Семь? Сейчас вопрос стоит по поводу его деятельности. Вернее, он не вчера встал, этот вопрос. В 1928 году его уволили из колонии имени Максима Горького. А настояла на том сама Надежда Константиновна. Демократические основы, совместное управление воспитанников и сотрудников, общее собрание, систематическая ротация командиров отрядов — все это противоречило практике советской педагогики. Вопрос оставили ребром. Либо отказывается от своих принципов в воспитании, либо уходит. Он тогда уже и здесь трудился по совместительству, и в колонии имени Максима Горького. Да еще доносов много было, различного толка. Ну…Антон Семенович выбрал принципы. Справедливости ради, после его ухода колония захирела.