"Фантастика 2024-180". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Трушкин, Олег Глебович — 14 лет, ГЛ-91
Ульянов, Дмитрий Ульянович — 13 лет, ГЛ-59
Уткин, Константин Валерьевич — 14 лет, ГЛ-72
Фазиев, Фархад Ибрагимович — 14 лет, ГЛ-63
Фирсов, Тимофей Егорович — 13 лет, ГЛ-112
Холодов, Семен Ефимович — 14 лет, ГЛ-57
Шаров, Савелий Алексеевич — 13 лет, ГЛ-62
Щукин, Игорь Владимирович — 14 лет, ГЛ-64
Якушин, Алексей Данилович — 13 лет, ГЛ-71.
Было еще в этом списке три прочерка, которые заканчивались вопросительными знаками. Видать, в нем кого-то не достает?
  
Глава 16
 
Поневоле вспомнилось, что в «девчачьей» группе тридцать человек. Выходит, трех не хватает? Или — уже только двух, ведь Севу я собственноручно включил в состав восьмого «Г». Да вот только это не означает автоматического попадания в группу нагуалей. Так что будем считать, что пока не хватает троих. Может, в этом и заключается малая толика надежды? Пока их не стало ровно тридцать, пацаны никуда не уйдут. Я принялся лихорадочно перелистывать «Меморандум Третьяковского», как мысленно назвал врученную мне Графом машинопись.
Вдруг там найдутся ответы на мои вопросы? Однако я отложился распечатку, прислушался. «Пиу-пиу» из большой комнаты уже не доносилось. Я выглянул из спальни. Темно. Похоже, Перфильев-младший уже досмотрел фильм и лег спать. Теперь я могу протестировать его «песчанкой», не греша против совести. Что плохого в том, чтобы пощупать ребенку лоб, пока он спит? Шмыгнув в спальню, я достал счетчик ПСЧ, сжал в пальцах его рубчатую рукоять и на цыпочках вернулся к спящему пацану.
Поднес «песчанку» к розовой щеке. Щуп немедленно налился светом, не красным и не зеленым, скорее — синим! Чтобы это значило? Я решил снова обратиться к «Меморандуму», видел я там какую-то табличку. Полистав документ и впрямь нашел страницу, где была нарисована, видимо, фломастерами, круговая диаграмма, расчерченная радиальными сегментами, каждый из которых был выкрашен в свой цвет. Большая часть диаграммы — шестьдесят процентов — оказалась закрашена желтым, еще двадцать — оранжевым, десять — красным, восемь — изумрудно-зеленым, и лишь два — синим.
Под диаграммой оказалась таблица. В ней тоже имелись цветные полоски, а напротив каждой буквенно-цифровые обозначения. Желтая была обозначена буквами ГВ, а цифры шли от 1 до 20, оранжевая — ГГ — 21–29, красная — ГГ+ — 30–43, изумрудно-зеленая — ГЛ — 44–150, синяя ГС — 151-ꝏ… Лежащая на боку восьмерка обозначала бесконечность. Осталось только понять, что эти буковки и циферки вообще значат? По крайней мере, мне стало понятно, что по этой диаграмме я отношусь к красному подтипу ГГ плюс, который занимает десять процентов места, а вот пацанчик, который мирно дрыхнет сейчас на диване, относится к подтипу ГС, занимающему всего два процента. Два процента чего?
Конечно, подсознательно я понимал, что речь идет о разделении человечества на несколько подвидов, но мне все же хотелось конкретики. К моему глубокому удовлетворению она в «Меморандуме Третьяковского» нашлась. И вот тут я завис. Мне надо было спать лечь, но я не мог оторваться от чтения. Диаграмма и таблица расшифровывались так. ГВ — это от латинского — гомо вульгарис, то есть, человек обыкновенный. По Третьяковскому он составляет шестьдесят процентов от общего числа людей, не только нынешних, но и когда-либо живших.
Двадцать процентов населения планеты составляет гомо гениус — человек гениальный. Десять — гениальные плюс. Восемь — гомо луденс — человек играющий. И всего лишь два процента — гомо супер. Фактически — сверхчеловеки. Если верить автору, в этой квартире живут сейчас представители разных подвидов — гений плюс и… сверхчеловек? Да нет, чушь какая-то… Ну ладно, не стоит делать скоропалительных выводов. Посмотрим, что думает по этому поводу Граф. Тем более, что из сорока страниц машинописи, почти половину он посвятил именно этой теме.
'Люди-мутанты были всегда. Они появились на заре существования нашей расы, поэтому указанное на диаграмме процентное соотношение, пусть и приблизительное, но в целом верно отражает картину распределения интеллектуальных возможностей между подвидами. Больше половины людей — обыкновенные сапиенсы. Они могут быть умными и глупыми, но выше двадцати единиц по коэффициенту умственного развития не поднимаются. Сапиенсы гениальные имеют шанс достичь двадцати девяти единиц, гениальные плюс — сорока трех.
  
Выше этого коэффициента начинается путь к бесконечности. Луденсы — люди играющие — могут достаточно свободно распоряжаться ресурсами своей психики, подчиняя себе волю менее развитых существ. Они способны создавать необыкновенные механизмы и произведения искусства, делать открытия, по сравнению с которыми теория относительности Эйнштейна и таблица химических элементов Менделеева — детская забава, владеют собственным телом лучше, чем цирковые акробаты и мастера восточных единоборств. И, наконец, гомо супер. Здесь я умолкаю, потому что истинных возможностей этого подвида я не знаю, а зря фантазировать не хочу…'
Ничего не скажешь, утешил! Лестно, конечно, принадлежать всего лишь к десяти процентам от общего числа людей, но, блин, неужели в большой комнате моей квартиры сейчас и впрямь спит сверхчеловек! Да нет, чушь какая-то. Скорее всего «песчанка» бликанула по ошибке не в том спектре, или мне почудился не тот цвет. Так что пока рано делать выводы. Надо рассказать о своем попытке протестировать пацана Третьяковскому. Вот он, теоретик, пусть и разбирается. И сложив листки в папку, я завалился спать.
Утром все по заведенному. Никаких тебе тайн мироздания. Разбудил сверхчеловека, погнал в душ, потом вместе отправились на пробежку. После — завтрак и в школу. Погрузившись сходу в повседневные дела, я испытал облегчение. Нет, все-таки нормальному человеку, пусть даже гению плюс, нельзя долго думать о расах, коэффициентах и диаграммах. Так и свихнуться можно. Дождавшись большой перемены, я запрыгнул в свой автомобиль и поехал в горисполком. Мне не пришлось дожидаться приема у товарища Степанова. Он принял меня немедленно.
— Ждем-ждем, Александр Сергеевич! — воскликнул он, встречая меня на пороге своего кабинета с распростертыми объятиями. — Волнуемся даже! Я уж было хотел звонить вашему директору, чтобы осведомиться о вашем здоровье. Да и сам товарищ Обломкин изволили побеспокоиться.
Кабинет председателя городского исполнительного комитета отличался скромностью. В нем даже отсутствовал мягкий уголок. Как он только управляется тут со своей секретаршей? Так что товарищ Степанов усадил меня в кресло для посетителей, велел секретарше принести нам чаю, придвинул для себя стул и заискивающе глядя мне в глаза, заговорил:
— Александр Сергеевич, вчера я провел совещание, где мы обсудили вопрос предоставления в распоряжение вашей организации земельного участка на берегу реки, с учетом наличия коммуникаций. И вы знаете, мы нашли такой участок. Признаться, он уже давно висит на балансе города… На застройку его чем-нибудь полезным у горисполкома не хватает средств, а проверяющие чуть ли не каждые полгода отмечают в своих отчетах этот долгострой, который висит у нас на шее тяжким ярмом…
— Максим Петрович, — перебил его я, — моя организация с удовольствием снимет с вас это ярмо, но с одним условием!
— С каким, позвольте поинтересоваться?
— Ни за какой из организаций этот участок числится не должен. Сами понимаете — объект сугубо секретного назначения.
— Понимаю, — кивнул Степанов. — Только как бы это устроить, чтобы меня не обвинили в разбазаривании народного добра…
— Вы уж постарайтесь, Максим Петрович!
— Хорошо, Александр Сергеевич, постараюсь, ибо я обязан всячески содействовать вам, согласно решению директивных органов. Да и Пармену Федоровичу должен доложить об исполнении. Этого требует партийная дисциплина.
— В таком случае у меня к вам еще две просьбы, Максим Петрович.
— Я весь внимание!
— Одна небольшая. Позвоните Разуваеву и скажите, что откомандировали меня сегодня по делу, имеющему важное значение для города.