"Фантастика 2024-180". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

— С какой стати?
— Дело в том, что в Академии Наук СССР нашел умник, который хочет поставить эксперимент на литейских детях, обладающих уникальными возможностями. Сейчас проект, так называемого «управляемого взросления» находится в стадии подготовки. Выращивают соответствующие научные кадры. Курирует «УВ» другое управление, нас, «аномальщиков», решили обойти стороной… Как видите, Евграф Евграфович, я с вами предельно откровенен…
— Вижу… — откликнулся я. — Ставить опыты на детях — это не просто свинство, это — фашизм. Я сам видел в немецких концлагерях результаты таких опытов.
— Вы слегка перегибаете палку, — поморщился майор, — но в целом я с вами согласен. Научному любопытству должен быть предел. Вот только тот самый умник из АН сумел заручиться поддержкой на самом верху. Наша контора обеспечивает охрану и нестандартные источники финансирования.
— Какие?
— Вот видите, вы уже задаете вопросы!
— Да какого черта! — разозлился я. — Что вы себе позволяете! Оставьте детей в покое!
— Это не в моих силах, — развел руками Зорин. — Однако нам нужен умный, совестливый человек, который, по сути, сам порождение этой аномальной зоны, чтобы вести наблюдение за проектом и собирать факты, которые позволят его закрыть, если дело зайдет слишком далеко…
Открылась дверь и вошла «русалочка». Третьяковский вынужден был прервать свой рассказ. Девушка принесла ужин и кофе.
— Спасибо, милая! — сказал ей Граф. — Когда мы закончим, приходи.
Стеша покорно кивнула, но тут же обратилась ко мне:
— Только вы недолго разговаривайте, пожалуйста! Ему вредно сильно напрягаться.
— Я скоро уйду! — пообещал я.
Покачивая умопомрачительными бедрами, медсестра вышла.
— Моя последняя слабость, — пробормотал лжеписатель. — После смерти Лидии, моей первой жены, я долго был уверен, что никогда больше не полюблю женщину, но потом…
— Потом ты женился на актрисе Неголой, — проявил я осведомленность.
— Не — я, а мой брат. Зорин провел рокировку. Миния отправил в Москву на лечение от цирроза, которое ему, увы, не помогло, а меня — сюда. Так что я унаследовал от него не только имя, дом, литературную славу, но и жену. Впрочем, актриса быстро распознала подмену и пришлось ей почти все рассказать. И я никогда не пожалел об этом. Товарищем она оказалась более надежным, нежели женой… Мы разошлись, но остались друзьями…
— А она уверяла, что познакомилась с тобой, когда ты поступал в театральный. Соврала?
— Все правильно! — усмехнулся лжеписатель. — Мой братец тоже возжелал стать актером, только это произошло намного позже после того, как я учился в школе-студии МХАТ. В театральном они с Таськой и познакомились. Правда, актером Минька так и не стал, подался в литераторы. Впрочем, мы отошли от темы… Я понимал, что майора судьба детей не слишком волнует, но также понял и то, что если я откажусь, то покоя мне не будет до конца дней… Я говорю о совести, а не о госбезопасности… В общем, я согласился. Мне пришлось вникнуть во все детали этого дьявольского проекта, а также — вжиться в привычки и манеры своего ныне покойного братца, которого, признаюсь, никогда не любил. Это оказалось труднее, чем разыгрывать старичка божьего одуванчика. И все-таки я справился…
Покуда он рассказывал, я налил ему кофе и пододвинул тарелку с бутербродами. Себя я тоже не забыл. Не забыл и о том, с чего начался наш разговор, поэтому спросил:
— А кто же такой Стропилин на самом деле?
— Капитан Жихарев, — с набитым ртом промычал Граф и проглотив кусок хлеба с колбасой, добавил: — Его майор приставил за мною присматривать… Правда, сделал он это очень хитро… Сообщил, что я не согласился на его, Зорина, предложение и теперь работа будет идти с моим братом-близнецом… А я, якобы, умер. И верно, на кладбище в столице, где погребен мой беспутный братец, значится мое имя. Так что быть мне теперь Минием до скончания века… Да не беда. В конце концов, какая разница под каким именем жить? Главное — дело. И в этом Лжестропилин мне очень мешает. До такой степени, что я натравил на него этого дурака капитана Киреева. Не помогло. Они сговорились. Потом я попытался воздействовать на него через ныне покойного Сумарокова, тоже — мимо. Не так просто справиться с матерым госбезопасником, не прибегая к физическому устранению. Я даже сумел нацелить на него гражданку Шульц, она его прекрасно обработала, сначала превратив в лжепророка, а потом и вовсе упекла в психушку…
  
— Собственно, в психушку упек его я.
— Вот как? — удивился Третьяковский. — Не знал… Однако, сам видишь — Лжестропилин вывернулся. И теперь, гнида гэбэшная, ведет какую-то свою игру… Я потому и решил показать тебе его истинное лицо, чтобы ты помог мне его нейтрализовать.
— Также, как майора Курбатова?
— Курбатов враг, предатель и иностранный агент. Не хватало, чтобы в нашу литейскую кашу влезло ЦРУ или Ми-шесть.
— А мог он завербовать Жихарева?
— Черт побери! — обрадовался лжеклассик. — А ведь это мысль! Если его привязать к судьбе Курбатова, то…
— Пришлют другого, — закончил я его мысль.
— Возможно, но другой может оказаться менее вредным для нашего дела… Пока он во все вникнет, пока разберется, мы с тобой сможем наладить дело так, что и начальство будет довольно и детишек мы выведем из-под удара… Если бы ты, Саша, только знал, как я обрадовался твоему появлению в Литейске… Конечно, я к тебе первое время присматривался. Меня настораживало то, что ты сблизился с Шульц, но когда я понял, что ты мой естественный союзник…
— Погоди! — перебил я его. — А кто же подложил мину под машину Курбатова, а потом тебя ранил?
— А ты не догадываешься?
— Лжестропилин, — пробормотал я. — Что же ты сразу не сказал?
— В тот момент ты к этой новости готов не был. Поэтому и понадобилась нынешняя встреча.
— Хорошо, я понял, — сказал я. — Тебя-то он почему не узнал?
— Я был в маске, к тому же там было темно.
— Ну с этим ладно, — сказал я. — А вот зачем он взорвал машину Курбатова?
— Если твое предположение верно, то Жихарев таким образом рассчитывал обратить на себя внимание заокеанских хозяев трудовика…
— И не исключено, что ему это удалось. То-то он так обнаглел, что даже вышел из роли.
— Кстати, ведь он не просто так сказал сегодня, что ты не тот, за кого себя выдаешь, — напомнил Граф. — И у него есть основания так утверждать.
— Какие?
— Ведь при вашей первой встрече ты его «узнал» не так ли?
Я промолчал, понимая, куда клонит Третьяковский. Как Санек Данилов мог узнать человека, который выдает себя за его одноклассника, если это вовсе не он? Выходит, я совершил прокол в самом начале, сам об этом не подозревая? По крайней мере, понятно откуда брались все эти грязные намеки на то, что я засланный казачок. Один капитан, по фамилии Жихарев, пытался натравить на меня другого капитана, по фамилии Киреев. И оба обломались. Два капитана, мля.
— Впрочем, мне совершенно неважно, кто ты на самом деле, — продолжал Граф. — Для меня важнее то, что ты мой самый надежный союзник. Помнишь, что я сказал тебе во время нашей первой встречи?
— Что я пришелец, то ли из космоса, то ли из будущего?
— И не только — это. А еще про то, что советская власть недолго продержится… Не скрою, я ее никогда не любил… Знаешь, как мы осиротели с братом? В шестнадцатом году мужичье сожгло нашу усадьбу, вместе с родителями. Нас с Минькой забрала тетя. Я не выдержал жизни в чужом доме и сбежал на фронт вольноопределяющимся. А вскоре нашу бездетную тетку ограбили, изнасиловали и убили, когда она возвращалась в пасхальную ночь со всенощной. Формально мы стали наследниками ее имения, но в семнадцатом грянула революция. Решением комбеда теткину усадьбу отдали на разграбление. Минька стал беспризорником, а я, за год войны дослужившись до поручика и став георгиевским кавалером, сам сорвал с себя погоны и вошел в совет солдатских депутатов.
— Зачем ты это сделал? — спросил его я. — Мог ведь пойти в белую армию!