Оракул с Уолл-стрит 3 (СИ)

— Вы полагаете, что текущий рост не продлится долго? — поинтересовался я, стараясь не выдать свою осведомленность.
— Посмотрите, — профессор вытащил из портфеля несколько графиков, — здесь отмечены все финансовые кризисы с 1792 года. Паника 1819 года, кризис 1837-го, паника 1857-го, кризис 1873-го, паника 1893-го и, наконец, 1907-й. Что вы видите?
Я внимательно изучил графики:
  
— Периодичность. Примерно каждые двадцать лет.
— Именно! — профессор ткнул пальцем в бумагу. — Если история чему-то учит, то следующий серьезный кризис мы увидим до конца этого десятилетия.
Уинтроп, внимательно слушавший нашу беседу, нахмурился:
— Но ведь сейчас все иначе. Новые технологии, растущая производительность, стабильная валюта…
— Всегда кажется, что «на этот раз все иначе», — профессор покачал головой. — Так говорили перед каждым крахом. В 1857-м это были железные дороги, в 1893-м — электрификация, в 1907-м — автомобили и телефоны. Нынешний бум на фондовом рынке поддерживается в значительной степени заемными средствами. Маржинальные кредиты растут экспоненциально. А это всегда — всегда! — заканчивается одинаково.
Наш разговор привлек внимание других пассажиров.
К обсуждению присоединился седовласый банкир из Чикаго, настаивавший на устойчивости современной банковской системы, и молодой инженер с завода Ford в Детройте, восторженно рассказывавший о революции массового производства.
Из соседнего купе к нам заглянула элегантная дама средних лет в скромном, но изящном костюме темно-синего цвета, с ниткой жемчуга на шее.
— Прошу прощения за вторжение, господа, но ваша беседа звучит куда интереснее, чем мой роман, — она улыбнулась, и морщинки в уголках ее глаз выдали годы, которые тщательно скрывала безупречная прическа. — Элеонора Броуди, направляюсь в Кливленд к сыну.
Уинтроп немедленно уступил ей место, галантно поклонившись.
— Вы как раз вовремя к дискуссии о будущем американской экономики, — заметил профессор Мортон.
— О, меня больше интересует американский семейный бюджет, — рассмеялась миссис Броуди. — Мой покойный муж всегда говорил, что настоящая экономика делается не на биржах, а за кухонными столами.
— Мудрый был человек, ваш супруг, — согласился профессор.
— Видите ли, — продолжила миссис Броуди, аккуратно расправляя складки на юбке, — я наблюдала, как изменился семейный бюджет за последние тридцать лет. Когда мы только поженились в 1898-м, почти все деньги уходили на еду и жилье. Теперь же мой сын и его жена тратят значительную часть на автомобиль, радиоприемник, телефон… — она задумалась. — И, конечно, развлечения. Кинотеатры каждую неделю, представляете?
— Действительно, структура расходов среднего американца кардинально изменилась, — заметил я. — Это отражает более глубокие экономические и социальные сдвиги.
— Знаете, что меня больше всего поразило в прошлом году? — миссис Броуди наклонилась вперед, словно собираясь поделиться секретом. — Моя невестка показала мне свою книгу домашнего бюджета. Они с сыном откладывают деньги ежемесячно на «будущие модели». Не на старость, не на образование детей, а на новый автомобиль через три года и новый радиоприемник через два! Раньше такое и в голову бы не пришло.
— Потребительский кредит меняет представление о планировании, — согласился банкир. — Многие семьи теперь живут в домах, на которые копили бы двадцать лет, если бы не ипотека.
Миссис Броуди кивнула:
— И это не всегда плохо. Моя собственная жизнь могла сложиться иначе, будь такие возможности раньше.
Она замолчала на мгновение, глядя в окно на проплывающие пейзажи, затем продолжила, и в ее голосе зазвучала едва уловимая грусть:
— Мой отец был учителем в маленьком городке в Огайо. Когда мне исполнилось шестнадцать, меня приняли в консерваторию в Бостоне. Музыкальный талант, говорили учителя. Но… — она развела руками, — не было денег. Не просто не хватало, их не было совсем на такие излишества. И я осталась дома, вышла замуж за местного аптекаря. Хорошего, доброго человека. — Она улыбнулась воспоминаниям. — Но иногда я думаю, что сейчас молодая девушка в такой ситуации взяла бы кредит, нашла бы работу в городе. У нее был бы выбор.
Наступило короткое молчание, которое нарушил инженер с Ford:
— Моя сестра учится в колледже. Первая в нашей семье. И работает вечерами в телефонной компании.
— Вот-вот, — оживилась миссис Броуди. — Мир открывается для женщин. Моя племянница — бухгалтер! Кто бы мог подумать о таком двадцать лет назад?
Разговор перетек в обсуждение изменения роли женщин, и миссис Броуди рассказала несколько историй о своей юности, когда велосипед считался «неприличным транспортом для леди», а купальные костюмы закрывали тело от шеи до лодыжек.
— Теперь девушки стригут волосы, водят автомобили и голосуют, — она покачала головой. — Мир меняется слишком быстро. Иногда это пугает, но чаще восхищает.
Когда разговор вернулся к экономике, миссис Броуди неожиданно спросила:
— А вы слышали о новом универмаге Фуллертона в Нью-Йорке? Моя невестка только об этом и говорит. Собирается специально поехать на открытие.
Я невольно выпрямился в кресле:
— Вы интересуетесь этим магазином?
— Весь город говорит о нем! — воскликнула она. — Эти удивительные рекламные трюки — человек из будущего, охота за золотыми монетами… А главное — новая система покупок, без продавцов! Представляете? Берешь товары сам, складываешь в специальную тележку. — Она понизила голос. — Говорят, там даже будет место, где можно оставить детей поиграть, пока делаешь покупки. Настоящая революция!
— Да, — я не смог сдержать улыбку. — Похоже, этот магазин действительно изменит привычный способ торговли.
Дискуссия становилась все оживленнее.
Профессор отстаивал неизбежность циклических кризисов, банкир указывал на стабилизирующую роль Федерального резерва, Уинтроп делился практическим опытом выживания в кризисные периоды, инженер с Ford излучал оптимизм новой индустриальной эпохи, а миссис Броуди добавляла яркие штрихи из повседневной жизни, которые часто ускользают от внимания экономистов и финансистов.
— А что думает наш молодой друг с Уолл-стрит? — обратился ко мне профессор после особенно жаркого обмена мнениями.
Все взгляды обратились ко мне. Это был непростой момент. Высказать свое настоящее мнение о грядущем крахе значило рисковать репутацией в период всеобщего оптимизма. Поэтому я выбрал золотую середину.
— Я верю в прогресс и рост, — начал я осторожно, — но также уважаю исторические закономерности, о которых говорит профессор. Возможно, истина где-то посередине. Мы действительно переживаем период беспрецедентного роста, но разумная предосторожность никогда не бывает лишней.
Это был дипломатичный ответ, который, судя по кивкам, удовлетворил всех собеседников. Профессор одобрительно посмотрел на меня:
— Разумный баланс, молодой человек. Именно этого не хватает большинству современных финансистов.
Когда поезд прибыл в Питтсбург, Уинтроп попрощался с нами, сердечно пожав руки. Профессор Мортон остался, он тоже направлялся в Акрон, где должен был выступить с лекцией в местном колледже.
Последний этап путешествия проходил в сгущающихся сумерках. За окнами проплывали огни небольших городков и деревень, сменяясь темнотой лесов и полей. Профессор задремал над своими бумагами, а я углубился в размышления о предстоящей встрече с Милнером.
К восьми вечера поезд начал замедляться, приближаясь к Акрону. Город, даже издалека, производил впечатление промышленного центра. Множество дымящих труб на фоне вечернего неба, огни заводов, громады промышленных зданий.
  
— Прибываем в Акрон через пять минут! — объявил проводник, проходя по вагону.
На вокзале, едва мы сошли с поезда, к нам подошел хорошо одетый мужчина средних лет:
— Мистер Стерлинг? Мистер О’Мэлли? Меня зовут Джеймс Коллинз, помощник мистера Милнера. — Он протянул руку. — Мистер Милнер просил встретить вас и доставить в отель. Завтра в девять утра он ожидает вас на заводе.