Дом

Знаешь, самое ужасное, когда у тебя есть жена, дети и любовница, — это не влюбиться в кого-то, с кем не сможешь провести более двух часов. И не то, что эти чувства безответны или заранее невозможны. Самое ужасное — это необходимость возвращаться домой с грузом развалившегося мира на плечах и делать все, чтобы никто не заметил этого. Найти силы, бог знает где, улыбаться и вести себя нормально, хотя каждую секунду этого спектакля развалившийся мир беспрестанно осыпается еще больше. И хуже всего то, что это возможно, это легко претворить в жизнь. И что мы поступаем так днями, неделями, целыми месяцами с этой зияющей дырой в сердце».
 Mambo Sun, T. Rex 
Чтобы вернуться в Кройцберг, Хильди садится на другой автобус. Я бы с удовольствием поехала с ней и выпила бы чашку кофе, но мне хочется спать, и глаза потяжелели от слез. Она удаляется, согнувшись под грузом своих печальных мыслей и сумкой с вываленным туда содержимым шкафчика. В автобусе на нее поглядывают старушки, думая, что дело в любовной драме, которую тяжело пережить, но боль от которой через пару дней будет излечена другим прохвостом. В их взглядах читается что-то среднее между жалостью и нежностью. Ребятня пялится на нее, из носа у них, как застывший воск, свисают сопли. Это могло бы быть трауром, личной трагедией — настолько шумно и упоенно рыдает Хильди. Никто не заговаривает с ней, никто не подходит спросить, в чем дело. И это то, что нужно, потому что Хильди не была способна на какие-либо выдумки. Она бы выложила все как есть, но кто бы понял? Место, где сотни мужчин вскарабкивались на меня в течение трех лет, только что закрыли. Эти слезы могут быть лишь слезами радости, или?..
Дома Хильди засыпает в одежде и просыпается после четырехчасовой сиесты, лишенной сновидений. Она ужасно проголодалась, хотя думала, что больше никогда в жизни не захочет есть. Глубокий сон, разорвавший ее день на две части, сделал утро таким далеким, будто оно принадлежало другому времени. Теперь и грусть, на деле, стала далекой, неясной — печаль без страданий, как будто не она, а кто-то из друзей потерял кого-то.
Пока она проглатывает оставшиеся со вчерашнего дня макароны, ей приходит эсэмэска: «Через час?»
Отправитель сообщения — мужчина, которого она никогда не видела. Они с ним начали переписываться с неделю назад, когда она поняла, что ей нужно отвлечься на что-то от своей грусти. Фотографии этого незнакомца заинтриговали ее. Хильди втискивается в черную, струящуюся комбинацию, не надевая под нее трусики. И пока ее сердце глухо бьется в груди под маленькими, отвердевшими от прикосновения ткани сосками, она направляется к парку, где они договорились встретиться. Стоит приятный июньский день, дневная жара, кажется, поднимается вверх сквозь почву. У Хильди тем утром было три клиента, и можно было бы предположить, что перспектива увидеться с мужчиной докучает ей. Однако Хильди с восторгом констатирует, что вся горит в ожидании и, несмотря на три года беготни из комнаты в комнату и секса с абсолютными незнакомцами, этот незнакомец возбуждает ее совершенно по-новому, потому что не платит ей, потому что она сама выбрала его. Даже больше чем возбуждение, она испытывает страх, и это чувство больно сжимает ей желудок. Страх, что она узнает мужчину в темноте. Страх ему не понравиться. Страх, что она разучилась делать это, что подхватила в борделе привычку сразу переходить к делу — что она опустит комбинацию и отдастся ему, прижимаясь спиной к дереву. При мысли об этом рот ее наполняется литрами слюны, но как объяснить это незнакомцу? К тому же этот тип не из таких. Пусть они об этом и говорили, Хильди чувствует, что он не запрыгнет на нее и не попытается поцеловать ее тотчас же. От перспективы того, что это произойдет не сразу, от перспективы ожидания у нее снова сводит внутренности, но вернуться обратно не в ее планах. Хильди, истоптавшая периметр Дома в несколько сотен квадратных метров в совершенно нагом виде и без малейшего намека на смущение, вдруг лихорадочно спрашивает у себя самой, как же она выглядит одетая, как смотрится ее попа в этой комбинации, видно ли в темноте, что ее соски набухли, а походка томно обмякла, как у женщины, бегущей на встречу возможному наслаждению, — она смутно на это надеется.
 
Когда она еще пребывала в самодовольном состоянии и не была уверена, что почтит его своим присутствием, раздавленная новостью о закрытии Дома и добитая собственными слезами вперемешку со слезами коллег, она храбро назначила незнакомцу встречу в пустынном уголке парка — настоящий призыв к изнасилованию. Она идет, и разговоры людей, кучкующихся вокруг переносных мангалов для барбекю, потихоньку остаются позади. Мирная беззаботность летнего вечера в Берлине становится глухой, будто во сне. Наступает тишина, и она кажется ей бесстыдным вмешательством в цепочку ее мыслей. Хотя, по правде говоря, она не думает ни о чем. Вот уже почти пятьсот метров у нее в голове ни одной мысли, только глаза внимательно смотрят вокруг. Она вздрагивает, заслышав за спиной мужские шаги. Она представила, что ее может увидеть кто-то, кого не видит она, и в тот момент выражение ее лица выдаст внутреннюю тревогу.
Пока она крайне осторожно преодолевает череду каменных ступенек, разъедаемых мхом, огромная тень отделяется от темноты. Это собака внушительного роста смотрит на нее и подбегает понюхать ноги. Хильди не смеет шелохнуться и почти не дышит, убедив себя в том, что, несмотря на обильный душ, собака учует запах трех клиентов — улики, застрявшие у нее в волосах. На короткий миг она начинает бояться, что эта мордочка, как другие мордочки зачастую, залезет к ней между ног, хоть она с деланной беззаботностью и защищает это место рукой. Если и есть что-то, что, несомненно, может учуять пес, так это самку, готовую к спариванию. Однако этот пес хорошо воспитан, как большинство берлинских собак, и убегает от нее, мирно лая.
Снова тишина. Только журчит вдали искусственный водопад. Хильди предчувствует что-то, что сама не может распознать.
— Я обошел вокруг озера, ожидая тебя, — говорит по-английски мягкий голос за ее спиной.
В голосе чувствуется ливерпульский акцент. В темноте она видит, как блестит строй красивых зубов. Оранжевый свет от уличного фонаря, льющийся сквозь ветки каштанового дерева, освещает глаза, обрамленные очень темными коричневыми ресницами. Из-под застегнутой на все пуговицы рубашки выглядывают волоски, достающие аж до шеи.
Приветствуя, другой мужчина поцеловал бы ее. Американец приобнял бы, уничтожая эротическое напряжение с разбегу. Но этот не предпринимает ничего, смотрит на нее, улыбаясь, и волосы Хильди дыбом встают на затылке. Пока они идут рядом, Хильди думает, что, если бы они дотронулись друг до друга по неосторожности, кого-то из них ударило бы током, появилась бы голубая искорка, и они больше не смогли бы притворяться, что не обсуждали его пальцы в ее влагалище, что он не отправлял ей фото его стояка в пижамных штанах, что они не договаривались встретиться во мраке, чтобы потрогать друг друга вдали от чужих глаз. Он не надушен, поэтому, если бы он приблизился к ней, она бы почувствовала запах его кожи, запах, который мог быть только у него и ни у кого кроме.
За озером тропа, плохо видимая из-за высокой травы, делает зигзаги, устремляясь в полную темноту.
На этой опушке в самом начале леса за растениями перестали ухаживать, и деревья, дотягиваясь до темного неба, образовывали что-то наподобие туннеля. Хильди никогда не была здесь, не отважилась бы в обычное время, однако сейчас именно она решает направиться в эту сторону. Несмотря на непринужденный тон их разговора, Хильди знает, что он знает, что она знает, на что подписывается девушка, позволяющая увести себя летним вечером под небо, где не видно луны. И правда в том, что она умирает от желания, чтобы этот молодой человек, который идет рядом с ней и шутит, взял ее здесь, в окружении деревьев. Парень, который наверняка думает, что это не может быть так просто, и будет готов к протестам и всхлипываниям, если решится дотронуться до нее рукой. И который в конце концов решится, будто бросится с места в карьер. Когда они присаживаются на траву, ноги Хильди немного дрожат. Страх, текущий по венам, — это наслаждение. Ощущая его, она могла бы сидеть здесь бесконечно. Они неподвижно расположились в нескольких сантиметрах друг от друга, разговаривают, будто на террасе в кафе. Хильди чувствует, как он смотрит на нее, пока она рассеянно обрывает высокую траву. Его голос убаюкивает, и она задумывается, встает ли у него оттого, что она поблизости, представляет ли он в своем воображении яростный трах посреди этой дикой ржи и ее, опутавшую своими ногами его спину. Чувствовать себя новой, свежей в его глазах сравнимо с неизведанным опьянением. Она уже позабыла, что такое дрожать, смотря на мужчину, который смотрит на вас и не знает, добьется ли. Который надеется на это и готовится, скрываясь в тени. Мужчина, который не предполагает, что немногим ранее была возможность подойти к сути дела другим, гораздо более быстрым способом.