Чудесные рисунки боярышни-актрисы (СИ)

— Я и не думал им пользоваться.
— А я не собиралась признаваться… — Она прикусила язык.
Владимир уставился на кольцо.
— Я хотел, чтобы ты сказала правду. А серебро — прекрасный проводник. К тому же, оно побывало у богини…
— Теперь это артефакт⁈ — воскликнула Мира.
— Не уверен. Возможно. — Он протянул ей кольцо на раскрытой ладони. — Заберешь? Оно твое.
Она отрицательно качнула головой. Владимир не стал настаивать, положил кольцо в шкатулку, закрыл крышку.
  
— Заберешь, когда захочешь, — сказал он. — Оно твое.
Может, и правда, взять? Мира уже призналась, что не возвращала подарок. Она не принимает кольцо вновь, она берет свое. Волька подарил его Любаше, не Мире, но…
Мира положила руку на шкатулку, пододвинула ее к себе.
— С долгами мы разобрались? — поинтересовалась она. — Ты знаешь правду.
— Разобрались, — согласился Владимир.
— И знаешь то, что теперь я тебе не ровня.
— Знаю. — Он и тут не стал спорить.
— Но ты сказал, что я тебе нужна. Зачем?
— В содержанки не позову. — Владимир откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки. — А в жены пойдешь?
— Нет, — ответила Мира, не задумываясь.
— Почему? Ты сказала, что любишь только меня. И я…
— Это несерьезно, — перебила она. — Ты не можешь не понимать, какой скандал…
— Плевать. — Теперь перебил он. — Если хочешь уехать, я продам дело, уедем вместе. Из страны? Хорошо. Выбери любое место на карте.
— Мне нельзя покидать город, — напомнила ему Мира.
Глупое возражение, но она должна была сказать хоть что-то. Потому что…
Нет, она верила, что Владимир не шутит. Женится. Увезет. Окружит заботой. Только…
Любовь это или одержимость? И кто знает, как поведет себя Владимир, добившись желаемого? Они не виделись пятнадцать лет! Он мог измениться. И она изменилась. Сможет ли он забыть, что она была актрисой? Невинность она не сохранила. И, возможно, детей у нее не будет…
— Сейчас нельзя. — Владимир повел плечом. — Следствие закончится, и будет можно. Мира, не отвечай сейчас. Ты устала, я, откровенно говоря, тоже. Не отказывай потому, что в очередной раз хочешь меня спасти. Я сам решаю, как мне жить. Подумай о своих чувствах и желаниях. Подумай о том, что я чувствую то же, что и ты, и могу исполнить твои желания.
— Хорошо, — согласилась Мира. Кажется, лишь потому, что ей надоело спорить. — Володя, но и ты подумай. Сможешь ли ты забыть, кем я стала, как я жила. Сможешь ли относиться ко мне, как к равной. Если тебя мучает лишь то, что я не позволила тебе себя спасти… Я соврала, когда сказала, что следователь разобрался бы, что я не убивала Бориса. Не разобрался бы. Мне отвели роль убийцы. Ты меня спас. С долгами покончено.
Судя по тому, как потемнело лицо Владимира, услышанное ему не понравилось.
  
Глава 9
 
Глава девятая, в которой Любомира принимает дар богини
Разговор мог затянуться на всю ночь, и Мира успела пожалеть, что вновь коснулась темы убийства, но Владимир так ничего и не ответил. Отправил ее спать. И до двери спальни проводил. Боялся, что заблудится? Или что сбежит по дороге?
Так и тянуло проверить, не запер ли Владимир комнату. Однако, поразмыслив, Мира рассудила, что даже если запер, бежать ей некуда, да и не хочется. А если дверь приоткрыть, можно зацепиться взглядом за мужчину… за любимого мужчину… и…
Судьбу лучше не искушать. Эдак потом Владимир посчитает, что женитьба на Мире — его долг. А ей нельзя за него замуж.
Нельзя…
Мира не позволила себе плакать. Смысла в слезах никакого, а Владимир и услышать может. Не стоит забывать, что он менталист.
Оберегом, что ли, озаботиться? От ментальных воздействий.
Мира на ощупь открыла шкатулку, что оставила на прикроватном столике, вынула из нее кольцо. Неужели, и правда, то самое? Не похожее, а то, что она оставила на алтаре Живы?
Тихонько вздохнув, Мира зажгла ночник. И кольцо на палец надела. А оно село, как влитое. Точно, то самое.
Она подошла к небольшой кумирне. Места идолу Живы там не нашлось. Оно и понятно, мужчины традиционно выбирают в покровители Перуна или Велеса. Или вот, как Владимир, Даждьбога. Но храм Живы в столице сыщется, и Мира непременно туда заглянет. Если богиня вернула дар, стоит поднести ей нечто иное. Хлеб испечь, например. Цветы собрать.
Мира вспомнила, что ей нельзя покидать город, и вздохнула. В парках цветники обрывать запрещено, покупать — не то, и хотелось самой букет составить. Значит, пока только хлеб…
В дверь постучали. Мира шмыгнула в постель и накрылась с головой одеялом. Сердце бешено забилось. Не от страха, что Владимир войдет. Не от осознания того, что она — в полной его власти. Не хотелось… разочаровываться. В ее воспоминаниях Владимир ассоциировался с надежностью и порядочностью. Он был идеальным мужчиной. И если он пришел к ней, чтобы воспользоваться правом сильного, она не будет возражать. Но это разобьет ей сердце.
— Ты же не спишь, я слышу, — сказал Владимир за дверью. — Я войду?
— Входи, — отозвалась Мира, откидывая одеяло.
Она села в кровати, прикрыв ноги. И попыталась улыбнуться. Но, видимо, актерского таланта не хватило, чтобы изобразить дружелюбие.
— Даже спрашивать не буду, о чем ты подумала, — хмыкнул Владимир. — И не обвиняй меня в том, что я читаю твои мысли. У тебя на лице все написано.
Это он при свете ночника разглядел? Мира отвернулась.
— Сегодня был трудный день, и завтра, полагаю, будет не легче, — продолжил Владимир. — Нужно выспаться. Вот… выпей.
Кружку в его руках Мира только теперь заметила. И приняла, осторожно принюхалась. Травы?
— Это что? — спросила она.
— Не яд, — заверил Владимир, улыбнувшись. — Отвар, с капелькой силы. Поможет уснуть.
— Ты и зелья варить умеешь?
— Я, Любаша, многое умею, — вздохнул он. — Кроме одного…
Он замолчал, а Мира побоялась уточнять. Взяла из его рук кружку, выпила отвар.
— Ложись, — сказал Владимир. — Приятных снов.
А сны, и правда, снились приятные, из детства. О том, как Любаша, спасая приблудного котенка, залезла на яблоню в саду, да там и застряла. И Волька велел прыгать, а сам ловил внизу, раскинув объятия. Поймал обоих — и Любашу, и котенка. А тот, паршивец мелкий, вместо благодарности за спасение, расцарапал Вольке лицо и сбежал.
Вольку, безусловно, было жаль. Кажется, ему еще и попало от матушки. Но Любаша навсегда запомнила это удивительное чувство: когда падаешь в уверенности, что тебе не дадут разбиться.
Снилось лето. Когда они с Волькой ходили в лес, за земляникой, на весь день. От ладошек пахло ягодой и травами. Волька взял с собой корзинку для пикника, Любаша собирала цветы. И после сидела на расстеленном на траве платке и плела венки — для себя и для Вольки. А он развел костер и поджаривал на огне кусочки хлеба и фруктов, нанизанные на палочку.
И летняя ночь, с небом, усыпанном крупными звездами. С запахом дыма и трав, со стрекотом кузнечиков и ржанием лошадей.
В ночное Любаша сбежала без спросу. Волька ругался, но одну не оставил. Там и Яр был, его младший брат, и другие мальчишки. А из девочек — только Любаша. Пришлось переодеться в брюки и рубашку. Волька притащил из своего, старого.
Удалось прокатиться на лошади. Любаша мертвой хваткой вцепилась в гриву, но не боялась. Рядом был Волька, он поймал бы, если бы она упала.
И повезло, что отец так и не узнал о той вылазке, иначе схватился бы за розги, да и Вольке досталось бы.
Проснувшись, Мира долго лежала, прислушиваясь к тишине в квартире и уставившись в потолок. И почему снилось только детство? Разве в юности, полюбив друг друга, они не были так же счастливы?
  
Были, но уже не так, как бывают счастливы беззаботные дети. Оба понимали, что отношения надо скрывать, что за любовь придется бороться. А после Мира все решила сама. И казалось, что поступила правильно, разумно. Но Волька до сих пор не может забыть обиду, что она нанесла тем решением.