Чудесные рисунки боярышни-актрисы (СИ)
— Хорошо, я останусь, — сказала она. — Только ты… возвращайся.
— Да. Утром…
— Нет, сегодня. То есть… — Она перевела дыхание. — С матушкой поговоришь, и возвращайся. Пожалуйста. Мне страшно.
Если сейчас Владимир повторит, что здесь безопасно, что опасаться нечего…
— Хорошо, — кивнул он. — Вернусь. Ты поешь, и ванну прими. Чувствуй себя, как дома.
Он так и не коснулся Миры. Не улыбнулся ей. Вышел из кухни. И Мира слышала, как хлопнула входная дверь.
Она прислушалась к наступившей тишине. Там, где Мира снимает комнаты, о такой роскоши, как тишина, можно только мечтать. Актрисам платят немного. Приличное жилье, платья, драгоценности — это все от покровителей. Нет, деньги у Миры имелись, наследство князя. Но она это скрывала, жила на жалование. А на него квартиру в хорошем доме не снимешь. Чтоб тишина, и вода горячая в кране, и кухня…
Есть хотелось сильнее, чем мыться. В судках Мира обнаружила суп и кашу, в горшке — ломти жареного мяса, еще не остывшего. Первый голод утоляла жадно, не перекладывая еду в тарелки. Все одно, никто не видит. И, вцепившись зубами в теплую булку, вдруг заплакала.
Вспомнилось… Как после побега, проведя в дороге двое суток, очутилась в незнакомом месте. Денег не было, от голода и усталости темнело в глазах. Идти — некуда. И в голове — пусто. Даже страха тогда Мира не испытывала. Ей казалось, что жизнь закончилась. Без Вольки ее нет.
Но вот так, чтобы с моста прыгнуть или под поезд — нет. О таком она не думала. Полагала, что боги решат, жить ей или умереть.
Боги и решили. Вернее, богиня Жива. К ее капищу привела Миру дорога. Столб высотой в человеческий рост, с привязанными к нему липовыми вениками. И родник рядом.
Вода из родника утолила жажду, но не голод. Умывшись, Мира отдала богине последнее, что у нее оставалось — серебряное колечко, подаренное Волькой. Не такие дары Живе приносят, но Мира — от чистого сердца. И с просьбой, даже мольбой о помощи.
Жива дар приняла, исчезло колечко на алтарном камне. Сама не показалась, но прислала к капищу пожилую женщину. В платье не богатом, но и не бедном. И в шляпке с вуалью.
Женщина та Миру и пожалела, пригласила к себе, накормила. Вот и вспомнилось, что тогда Мира ела так же жадно, глотая слезы. Думалось, что это Волька помог, ведь его подарок приняла богиня. И сейчас — тоже он.
Мира заставила себя положить ложку. После доест. И отправилась за чистой одеждой к шкафу. Рубашку нашла, длинную, ей до коленей. И халат. В тот можно завернуться целиком, как в одеяло. Если позволили, почему бы нет?
В ванне Мира чуть не уснула. Но все же справилась, и рубашку на себя натянула, и в халат облачилась. О носках вот… не подумала. И босиком отправилась на кухню, ставить чайник. Булки лучше с чаем есть.
На кухне хозяйничал Владимир. На столе появились тарелки и чашки, столовые приборы. И еды прибавилось. Не покупной, домашней. На блюдце — тонкие ломтики ветчины и сыра. Овощной салат в миске. Блины с начинкой. Баночки с медом и вареньем. На плите шумел чайник.
— Матушка? — спросила Мира, присаживаясь на табурет.
Владимир кивнул, ополаскивая заварочный чайник. Не обернулся. Мира не застала его врасплох.
— Ты там посмотри, в комнате, — сказал Владимир. — Матушка и одежду передала. Марьяна не все забрала.
— Марьяна…
— Жена Влада, — пояснил он. — Владислава.
— А, да, я слышала, — вспомнила Мира. — Он женился.
— Ага, — согласился Владимир. — Поперед старшего брата пролез.
— А ты…
Мира хотела спросить, отчего Владимир не женился, но вовремя спохватилась. Ей, конечно, интересно, но… как-то стыдно, что ли… Да и права она не имеет о личной жизни расспрашивать.
Владимир хмыкнул. Ополоснул чайник кипятком.
— Я не…
Мира опять замолчала. И почему она должна оправдываться?
— А я, Мир-р-ра… — Отчего-то буква «р» в ее имени получилась раскатистой, грохочущей. Владимир звякнул крышечкой от чайника. — Однолюб.
Он, наконец, посмотрел на нее, и Мира поежилась. Халат плотнее затянула. Не испугалась она, вовсе нет. Просто…
— Ты мне объяснения задолжала, — заявил Владимир. — Хочу услышать твою версию о том, что произошло пятнадцать лет назад.
Да, неприятно. Собственно, Мира догадывалась, что он захочет узнать. И, наверное, придется говорить правду. Ложь он почувствует.
Глава 7
Глава седьмая, в которой Владимир ощущает себя бестолочью
Матушка встретила Владимира спокойно, даже безмятежно. И он занервничал, памятуя, что ничем-то хорошим такое не заканчивалось, если повод для переживаний имелся. И хотя Владимир давно вышел из возраста, когда следовало опасаться матушкиных наказаний, сердце забилось чаще.
— А Яр?.. — спросил Владимир, заглянув в гостиную.
— Ты к нему? — удивилась матушка. — Он у себя.
— Нет, к тебе, — вздохнул он. — Мама, прости, что ушел, ничего не объяснив…
— Это она? — перебила его матушка. — Любомира?
— Мирослава, — мрачно ответил Владимир. — Теперь ее так зовут.
— Надо же… — Матушка расположилась в кресле у камина. И Владимиру указала на место подле нее. — Бедная девочка. Я рада, что она жива. Отец ужасно с ней обошелся.
— Отец? — переспросил Владимир. — Ее отец? Генерал Яковлев?
— Не твой же. — Матушка повела плечом. — Конечно, ее.
— Не наоборот? — уточнил он. — Не она — с ним? Ведь побег с женихом…
— От. — Матушка вновь не позволила ему закончить фразу. — Побег от жениха.
Челюсть поползла вниз. Интересная версия. Владимир прекрасно помнил, что тогда говорили. Любомира Яковлева сбежала с женихом!
— От… меня? — Голос у Владимира сел от волнения.
— О том, что у вас сговор был, только вы и знали, — отмахнулась матушка. — И еще я, пожалуй.
— А ты откуда?
Матушка посмотрела на него снисходительно. И то верно, глупость спросил.
— Любаше отец жениха нашел. И лет тому было без малого семьдесят.
— Сколько⁈ — охнул Владимир.
— Зато богат, родовит. И все то жены его молодыми умирали, — продолжила матушка. — Поговаривали, что не своей смертью.
— Погоди, так это…
— Да без разницы, кто. Его имя тогда не упоминалось. Главное, Яковлев ему дочь продал. Он же самодур. У бедной девочки и выбора не осталось.
— Выбор был, — возразил Владимир. — У нее был я.
— Яковлев понимал, что дочь не обрадуется жениху, потому объявил ей о замужестве за день до свадьбы. Где ты был? Ну-ка, припомни.
— На практике, в степи, — буркнул он.
— Вот именно. Полагаю, Яковлев об увлечении дочери догадывался, оттого и дождался удобного момента.
— Хорошо, а потом? Почему она ничего мне не написала? Почему не попыталась? Исчезла, будто… будто…
— Будто умерла, — подсказала матушка. — Я, грешным делом, так и думала. Все же такой юной девочке трудно выжить в одиночку. Я понимаю, почему она тебя не искала.
— Почему же?
— Лучше спроси у нее. Вы же встретились? Еще не поговорили? Надеюсь, ее отпустили?
— Она никого не убивала.
Матушка согласно кивнула.
— В то время, когда произошло убийство, Мира была у меня, — добавил Владимир. — Она недавно вернулась в столицу. Пришла. Хотела поговорить. А я ее прогнал.
— Бестолочь, — вздохнула матушка.
И стало обидно. Обычно эдакой оценки умственных способностей удостаивался Владислав.
— А мне никто не сказал, что Любаша сбежала от жениха, — язвительно произнес Владимир, выделяя «от». — Кстати, почему?
— Яковлев себя выгораживал. Сейчас не те времена, когда против родительской воли пойти неможно, особенно, если тебя замуж за старика выдают. Его осудили бы. А так… осудили Любашу.
— Мне ты почему не сказала? — скрипнул зубами Владимир.
— А что это изменило бы? — Матушка зябко повела плечами.
— Я искал бы ее. И нашел бы. И все сложилось бы иначе!
— Искал бы? Скорее всего. И твоя жизнь точно сложилась бы иначе. Володя, ты уже не юный мальчик, каким был тогда. И что? — Матушка фыркнула. — Видел бы ты себя со стороны. А тогда? Тебя при одном упоминании имени Любаши трясло. Искал бы… и неизвестно, что нашел. Вот теперь она нашлась. И дальше что? Женишься?