Сабрина

— Если я скажу, ты удивишься, — тихо произнесла Сабрина. Заметив, как странно заблестели при этом ее глаза, Дерек насторожился.
— О чем это ты? — так же тихо спросил он.
Сабрине было что ему сказать. К примеру, она могла бы рассказать ему о том, что его страдания заставляют ее забывать о своих собственных. Или о том, что она беззаветно ему доверяет и готова поведать ему все свои тайны, которых, впрочем, если не считать ухода Николаса, у нее уже почти не осталось. А еще она могла ему сказать о том, что хочется прильнуть к его груди и выплакаться. И о том, он волнует ее женское начало. Короче, мыслей у нее в голове было множество, просто она никак не могла облечь их в слова.
Первым заговорил Дерек:
— Должно быть, ты намекаешь на свою книгу. Неужели не отказалась от мысли ее написать?
Она готова была расцеловать его за то, что он, сам того зная, пришел ей на помощь.
— Ну… ты же говорил, что подумаешь об этом…
— Никак не пойму, почему ты выбрала объектом своего творчества мою скромную персону? Кругом полно куда более важных и интересных тем.
— А меня интересует эта, — сказала она, стараясь не смотреть на его губы. — С тех пор как я наняла сиделку, я могу посвящать писательству от четырех до пяти часов в день.
— Стало быть, ты передумала отдавать сына в приют?
— Подожду еще немного. — Сабрина не могла объяснить Дереку, почему она не отдала Ники в частный реабилитационный центр, поскольку и сама этого не знала. Еще совсем недавно ей казалось, что она обретет новую жизнь только после того, как отдаст сына в приют, но когда Николас уехал, неожиданно решила с этим повременить. Она поняла, что пока к этому не готова. Ей было необходимо, чтобы Ники находился рядом. Она была чрезвычайно одинока, и при мысли о том, что колыбелька Ники опустеет, у нее болезненно сжималось сердце. — Хочу использовать в его лечении новую методику. Вдруг получится?
— Что заставило тебя изменить мнение? Уж не родные ли?
— Я передумала, — не вдаваясь в подробности, ответила она.
— Но почему?
— Ты же сам назвал причину. Все дело в родственниках. Мать считает, что Ники, находясь со мной, быстрее войдет в норму. Она гордится тем, что провела всю жизнь рядом со мной и братом, хотя это ее «рядом» — вещь весьма относительная. Так уж сложилось, что моя мама большей частью обитает в тех мирах, которые сама же и придумывает.
— А что говорит по этому поводу твой отец?
— Он полагает, что мы поднимаем по поводу болезни Ники слишком много шума, — сказала Сабрина. — По его мнению, ребенка следует оставить в покое и положиться на мать-природу.
— А твой брат? — спросил Дерек.
— Джей Би? О, у него существует целая теория. Ты готов ее выслушать? — Когда Дерек кивнул, Сабрина изложила ему в нескольких словах соображения старшего брата по поводу болезни Ники.
— Интересно, — произнес Дерек, потирая подбородок. — Завоеватели из ядра земли… Неплохо придумано. Похоже, эти чуждые сущности тоже хотят, чтобы ты оставила Ники дома.
— Точно не знаю. Если верить брату, они способны вершить свои дела где угодно. Но сам Джей Би считает, что место Ника со мной.
— Кто-нибудь, кроме тебя, выступает за госпитализацию?
— Ты — сказала Сабрина, едва заметно улыбнувшись. — Ты — и Маура.
— Кто это?
— Мой агент и приятельница. Она хочет, чтобы я продолжала писать.
Дерек задал наконец вопрос, который не давал ему покоя.
— Ну а твой муж? Что он говорит?
— Он предоставил решать этот вопрос мне, — сказала она, старательно избегая его взгляда.
— Сабрина? Посмотри на меня.
Она послушно подняла на него глаза. Взгляд Дерека жег как огнем, проникал ей в мозг.
— Николас знает, что ты здесь?
— Нет.
— Ты играешь в опасную игру.
Она готова была с этим согласиться, хотя Николас никого отношения к этому не имел. Сидя рядом с Дереком, она не могла не прийти к выводу, что он — чрезвычайно привлекательный мужчина. Сколько бы она ни изобретала причин, чтобы объяснить себе, зачем она к нему ездит, эта была самая главная. Дерек ее возбуждал, зажигал в ее теле невидимые взгляду искры страсти. В его присутствии она чувствовала себя женщиной в полном смсыле слова — женственной и желанной.
 
— Ты любишь своего мужа? — спросил он.
— Мы с Ником прожили в браке восемь лет, — сказала она дрогнувшим голосом.
— Я спрашивал не о том.
— У нас с Ником есть ребенок…
— Ты его любишь?
— Ники? Конечно, я его люблю…
— Не Ники — Николаса. Его отца. Своего мужа. Ты его любишь?
— Не понимаю, к чему все эти вопросы…
— Перестань, Сабрина, — проворчал Дерек. — Мы оба чувствуем, что между нами происходит нечто важное — такое, чего никогда бы не произошло, если бы ты любила Николаса Стоуна.
— Я никогда не изменяла Нику.
— Измена измене — рознь. Может быть, ты и не изменяла Нику с другим парнем, но кто поручится, что ты эго не хотела? А если хотела, стало быть, в вашей семейной жизни есть какая-то червоточина. Похоже, Ник не в состоянии дать тебе того, что нужно.
Неожиданно Сабрина поняла, что ей нужен простор. Она поднялась с места и двинулась по одной из дороже, которые пересекали тюремный двор в нескольких направлениях. На мгновение Дереку показалось, что она хочет уйти, и у него екнуло сердце. Вскочив, он в два шага ее нагнал и пошел рядом.
— Скажи, Сабрина. Эта книга… Неужели она имеет для тебя такое значение?
— Мне необходимо что-то делать, чтобы доказать, что я чего-то стою.
— Это кому же?
— Себе, своей семье. Миру, наконец.
— Значит, заботиться о Ники недостаточно? Разве мысль о том, что ты ухаживаешь за больным сыном, не приносит удовлетворения?
Сабрина обошла стол, за которым сидели двое мужчин со зловещими физиономиями, и лишь после этого заговорила:
— Откуда же взяться удовлетворению, если Ники не становится лучше? Как и ты, я тоже веду счет дням. Ты, к примеру, стремишься побыстрее освободиться, чтобы отомстить врагам, добиться правосудия или еще чего-то. Но у меня тоже есть стремления, и я тоже хочу кое-чего достичь.
— Но почему ради этого надо писать книгу?
— Я воспитывалась на книгах. Росла среди них, была окружена ими. Писать — это единственное, что я умею.
— Если ты пытаешься что-то доказать…
Сабрина, не останавливаясь и не сбавляя шага, подняла голову и заблестевшими от гнева глазами посмотрела на Дерека.
— Да, я действительно пытаюсь кое-что доказать. Да разве я одна? Все в этом мире что-то доказывают. Поскольку я пишу книги, мне необходимо доказать, что я состоялась как писатель. Заявить о том, что я — личность каким-нибудь другим способом, у меня не получается.
— Вот так-так! — сказал Дерек, останавливаясь, обхватывая ее за плечи и притягивая к себе. — Оказывается, ты считаешь себя неудачницей!
— Так именно я и считаю.
— И это говорит женщина, которая написала и издала отличную книгу, когда ей не исполнилось еще и двадцати трех лет! Я уже не говорю о статьях и очерках. Сколько их было — двадцать, двадцать пять? И заметь: все они были публикованы не в каких-нибудь дешевых изданиях, а в «Атлантике», «Сквайре» или «Ролинг Стоуне».
Она с удивлением на него посмотрела.
— Я ничего тебе об этом не говорила.
— Да, не говорила. Потому что ты — очень скромная женщина. После нашей первой встречи мне пришлось перерыть уйму литературы, чтобы до всего этого докопаться. А потом я пошел в магазин, купил твою книгу и прочитал от корки до корки. Со временем я прочитал и почти все твои статьи.
— Но зачем? Никакой практической необходимости в этом не было: ведь я отказалась тогда дать тебе интервью.
— Прежде всего это было необходимо мне! — сказал он со страстью, неожиданный выплеск которой можно было принять со стороны за вспышку гнева. — Ты заинтриговала меня с первой же минуты нашей встречи; твой образ засел у меня в подсознании и постоянно меня тревожил. Я стал думать о вещах, о которых прежде никогда не задумывался. О том, в частности, что даже благое по своей сути стремление репортера вникнуть в ту или иную проблему может подчас дурно отразиться на тех самых людях, о которых он в своих репортажах рассказывает. Более того, знакомство с тобой заставило меня пересмотреть свою собственную жизнь и спросить себя о том, зачем я живу и чего хочу в этой жизни добиться.