Сабрина

— Неужто так хороши? — спросила Сабрина. Она не уставала удивляться тому, с какой легкостью Маура порхала в разговоре с предмета на предмет.
— Они просто великолепны. Пока что эта девица развозит свои пудинги по домам, но мечтает расширить дело. Одно плохо: финансирования никакого, да и мыслей, где достать деньги, у нее нет.
— И тут как я понимаю, вступаешь на сцену ты.
— Почему бы и нет? Мне терять нечего. Если я сведу ее с нужными людьми и они подпишут договор, я получу свой процент, который, в случае, если пудинги пойдут нарасхват, выразится в весьма круглой сумме.
— А они пойдут нарасхват? — с сомнением спросила Сабрина, чувствуя себя предательницей. — Творожные пудинги продаются с незапамятных времен, так что говорить о проталкивании на рынок абсолютно нового продукта не приходится. Зато конкурировать с известными изводителями аналогичного товара придется.
Маура с заговорщицким видом оглянулась по сторонам, іклонилась к Сабрине и едва слышно прошептала:
— А что ты думаешь о… гусиных яйцах?
— Гусиных яйцах?
— Тс-с-с! То, что я тебе говорю, Сабрина, величайший секрет. Итак, что ты думаешь о гусиных яйцах? Я имею в виду пудинги, изготовленные в форме гусиных яиц… Вроде тех, что несут сказочные золотые гуси? Нет, ты подумай, какие в этой выдумке кроются перспективы для рекламы! Представь только: американец сидит на диване и смотрит телевизор. Неожиданно он понимает, что ему хочется есть. Он встает с дивана, лезет в холодильник и вынимает оттуда эдакое сокровище!
— М-да, занятно…
У Мауры вытянулось лицо.
— Похоже, моя идея тебя не вдохновляет…
— Нет, почему же? Просто все это очень неожиданно. Скажем так: к разговору о гусиных яйцах я была не готова.
— Не смей надо мной смеяться, Сабрина Стоун!
— Я стараюсь не смеяться, Маура. Очень стараюсь.
— Черт с тобой. Клянусь, я ни слова больше не скажу о пудингах, если ты предложишь мне идею новой книги.
— Я не единственный твой автор, Маура.
— Зато самый лучший. Всякий раз, когда я вижу Нормана Эквайра, он о тебе спрашивает. Говорит, что биография твоей бабушки все еще в списке бестселлеров. Норман предлагает тебе прекрасные условия в том случае, если ты засядешь за биографию какой-нибудь выдающейся личности. Но если не хочешь писать ради денег — не пиши. Сделай что-нибудь для себя, для души. Утри нос Джей Би, покажи ему, чего ты стоишь! Ну, что ты на это скажешь?
Сабрина глотнула вина.
— Ты что же думаешь — я буду конкурировать с братом?
— Но я ничего такого…
— Да знаю я, что ты здесь ни при чем. Я себе удивляюсь. Недавно мне пришла в голоду мысль, будто я не прочь бросить Джей Би перчатку и посоревноваться с ним в популярности и размерах гонораров. Но потом я подумала, что дело тут не в литературе и уж тем более не в гонорарах. Все гораздо проще и одновременно сложнее: похоже, я до сих пор пытаюсь доказать своим домашним, что имею право на свой собственный взгляд на мир.
— Да, это похоже на правду… Но ты так и не ответила на мой вопрос. Ты будешь писать?
— Времени нет.
— Раньше ты всегда находила время для дела.
— Извини. Обстоятельства переменились.
— Ты что, не подозреваешь о существовании сиделок и нянек?
— Они с Ники и часа не высидят.
— У тебя усталый вид, Сабрина. Тебе необходимо отдохнуть. Писательство всегда было для тебя отдушиной. Так почему бы тебе не посвятить пару месяцев новой книге? И душой отдохнешь, и забудешь о своих бедах — хотя бы на какое-то время.
— Я больше не хочу об этом разговаривать, — очень тихо сказала Сабрина.
— А я хочу, чтобы ты начала писать. Причем немедленно!
Сабрина посмотрела на свою подругу и вздохнула.
— Маура, дело не только в отсутствии времени. Я выдохлась — и эмоционально, и физически. Пуста, как выеденная раковина. В данную минуту я не в состоянии даже назвать тему, которая вызвала бы у меня хотя бы малейший интерес.
Впрочем, одна такая тема все-таки была.
Она могла бы написать о Дереке. Ее интересовала жизнь этого человека. Кроме того, ей казалось, что, несмотря на несходство их характеров и судеб, между ними есть нечто общее. Это могло стать темой исследования, если бы она решила о нем написать.
 
Сабрина не знала точно, суждено ли ей написать о Дереке, но это был удачный предлог, чтобы навестить его в тюрьме.
  
4
 
Когда Сабрина приехала в Парксвилл во второй раз, ее пустили внутрь без всяких проволочек — охранники сразу же нашли ее имя в своем гроссбухе, после чего обыскали и провели в комнату для посетителей.
И снова ей пришлось ждать Дерека. И снова в комнате было слишком жарко. На этот раз, правда, Сабрина не сидела на стуле, а дожидалась появления Дерека у запертого на замок зарешеченного окна. Она находилась в нервно-приподнятом состоянии, которое охватило ее сразу же после выезда из Нью-Йорка и ни на минуту не отпускало. Сердце билось в ускоренном ритме, выстукивая подобно телеграфу один и тот же вопрос: «Что ты здесь делаешь что здесь делаешь что ты здесь делаешь?»
Другого ответа, кроме: «Не знаю!» — в голову ей не приходило.
Беспокойно перекладывая свое дорогое кашемировое пальто из одной руки в другую, Сабрина поглядывала сквозь решеченное окно на тюремный двор.
Тюремный двор в Парксвилле напоминал унылую, покрытую пожухлой травой лужайку, по которой тянулись протоптанные в разных направлениях дорожки.
— Милый вид, не так ли? — послышался пропитанный сарказмом голос у нее за спиной.
Сабрина сразу поняла, что это Дерек, и повернулась, бы на него посмотреть. Он был таким же сильным и уверенным в себе, каким она его запомнила, но выглядел значительно лучше, чем в прошлый раз. Должно быть, потому, что его глаза были не столь колючими, а черты лица не такими угрюмыми, как прежде. Напряжение, которое испытывала Сабрина, отпустило ее.
— Я подумала, — сказала она, — что через месяц все здесь покроется молодой, зеленой травкой.
Стоя с ним рядом, Сабрина почти не чувствовала исходившего от его тела тепла — уж слишком сильно в комнате было натоплено, но его физическое присутствие, его мощное энергетическое поле ощущала всем своим существом. Скользя взглядом по его лицу, она отметила, что шрам у него под глазом стал почти незаметен, всмотрелась в его глаза — ища в них отражение того душевного тепла, которое было ей так необходимо. Узнать о его душевном настрое по голосу было невозможно: как и прежде, Дерек говорил спокойно и ровно.
— Сегодня я добралась до Парксвилла без труда, — сказала она с улыбкой. — На дороге совсем нет снега.
Он молча кивнул.
Сабрина перевела взгляду с его лица на тюремный дворик за окном.
— Думаю, когда весна вступит в свои права, двор в окружении живой изгороди будет выглядеть весьма живописно.
— Будет — если не обращать внимания на колючую проволоку и вышки с часовыми. Они портят пейзаж.
— Мир несовершенен, — сказала она с грустной улыбкой.
Дерек был покорен ее улыбкой, хотя в глубине души все еще немного на нее злился.
Прошло уже шесть недель с тех пор, как она посетила его в первый раз. Он написал ей письмо, отослал его и стал ждать ее приезда. Он знал, что она не имеет представления, как медленно тянется время за решеткой. Ей не было также дано знать, с каким нетерпением, даже страстью он ожидал ее приезда.
Все это он понимал, но безотчетно злился на нее за то, что она так долго не приезжала. Дерек злился и на систему, которая заставляла его сидеть и безропотно ждать ее приезда, не имея возможности так или иначе ее поторопить. И шестнадцать месяцев, проведенных им в камере, так и не научили его терпению.
— Я получила вашу записку, — сказала Сабрина. — Спасибо. Пока вы мне не написали, я не могла понять, вы отнеслись к моему скоропалительному визиту.
Будь перед Дереком другая женщина, после этих слов заключил бы ее в объятия и поцеловал в знак благодарности за посещение. Но Сабрина продолжала оставаться для него табу. Была в его глазах чистой и непорочной, как икона. Он не мог переступить разделявший их черты, которую сам же и прочертил.