А я тебя да (СИ)

— Это ты мне сейчас расскажешь. Случилось что, или нет, — отбросил я политес, усаживаясь в кресло. — До меня тут дошли нехорошие новости. Говорят, в твоей лаборатории творится всякая нездоровая хуйня…
— Один случай, Семен Валерьевич, — свел рыжеватые брови горе-доктор. — Поверьте, вас эта проблема совершенно никоим образом не коснулась.
— Ну что ж. Попробуй меня убедить. До процедуры ЭКО у нас целый час, насколько я понимаю. И… Матиас…
— Да?
— Ты же понимаешь, если вдруг что — лучше меня об этом сразу предупредить?
— Понимаю. И уверяю, что в вашем случае мы отработали как следует.
Держался мужик хорошо. Это я сразу отметил и оценил. Как и то, что он говорил правду.
Валов, Эля и Георгий Бутенко1 — герои первой книги цикла Дальний «Лекарство от одиночества»
https://litnet.com/ru/book/lekarstvo-ot-odinochestva-b452262
  
Глава 5
 
Вера
Дома я еще как-то держалась. А в больнице меня как будто покинули все силы сразу. Предоперационный период я вообще с трудом помню. Вроде бы нельзя было есть, но так мне и не хотелось на нервах.
Надо мной хлопотал персонал. Что-то у меня спрашивали. Носились со мной, как с хрустальной. Хотелось верить, что так они обращаются со всеми своими пациентами, но в глубине души я понимала — без Шведова здесь не обошлось. Тот умел взбодрить. А уж если дело касалось моего здоровья, так можно не сомневаться — внушение получили все.
Кажется, вечером он пришел, как и обещал. Сидел на стуле, играл желваками. Бесился, наверное, что я нарушила его планы. Или все дело в том, что я, сколько он ни пытался меня разговорить, молчала. Не специально, нет. Не потому что его наказывала или хотела вывести на эмоции. Просто к вечеру на меня нахлынула такая чудовищная апатия, что я могла лишь тупо пялиться в стену. И только эта апатия, кажется, не давала мне выйти в окно.
А когда меня повезли в предоперационную (какого черта туда нужно было именно везти, если я вполне себе нормально ходила — вопрос), так вот, когда меня повезли в предоперационную, со мной случилась истерика. Я цеплялась за холодный металлический край каталки и понять не могла — это она так стучит на стыках плитки, устилающей пол, или это мои зубы?
— Что с ней? Что такое?! — доносился откуда-то со стороны голос Шведова.
— Сём, она просто волнуется. Это нормально.
— Так вколите ей что-нибудь, какого хера…
Семен еще что-то рычал, ругался. Но доктор у меня мировой. Если бы я могла испытывать какие-то чувства, непременно бы восхитилась выдержкой Георгия Борисовича, когда он выставил бушующего Шведова за дверь. Это ж какие у этого мужика яйца! Но чувств не было.
— Вера, посмотри на меня. Ты как?
— Ужжжжасно.
Нет, все-таки зубы… Стучали так, что я чуть язык не откусила, выдавив из себя одно только слово.
— Ну, приехали. Ты мне это, Верунь, заканчивай. Мы о чем договаривались, помнишь? Что тебе говорил психолог?
Успокаивая меня, Бутенко повторял все то, что я и так уже слышала. Только в его устах это звучало как-то более обнадеживающе, что ли… Постепенно я успокоилась. Ко мне подкатили наркозную станцию, подключили какие-то датчики, и вдруг стало так хорошо! В ушах будто волны шумели. Этот звук пробудил в памяти кучу приятных воспоминаний. В основном из детства. Вот мы с мамой вышли набрать к ужину морских гадов, в изобилии выброшенных на берег недавным штормом, вот мы с соседскими ребятишками с воплями неслись в море, а то было еще такое холодное, сезон впереди, но нам уже не терпелось! А потом в моих воспоминаниях случился временной скачок. И вот уже я будто со стороны смотрела на нас с Семеном.
После ужина в ресторане он, как и обещал, отвез меня домой.
— Ну, я пойду, — шепнула, нервно заправив за ухо ненавистные кудри, но почему-то не уходила. Все чего-то ждала. Может, что он у меня телефончик попросит. Или о новой встрече заговорит. — Спасибо за все. И за помощь с ментами… Ой, — испугалась я, осознав, что могла его этим словом обидеть, — то есть…
 
Шведов накрыл мою руку и чуть на себя потянул. Я в панике билась, а он улыбался — надо же! И так его эта улыбка преображала. Я уставилась на него, как зачарованная.
— Я понял.
— Правда, не знаю, что бы без тебя делала.
Семен погладил мои пальцы и осторожно провел вверх по руке, плечу, коснулся шеи. Чуть придавил пугливо трепыхающуюся венку. И что-то такое мелькнуло в его глазах… Чисто мужское. Что у меня сердце замерло. И душно стало, и тревожно, и неловко ужасно, а еще очень-очень жарко.
— П-пойду. М-мама, наверное, уже волнуется.
— Только мама?
— Папа умер. Я поздний ребенок.
— Познакомишь?
— С мамой? Ты что… — испугалась я. — Вот так сразу?
— Ну а почему бы и нет? Будет знать, с кем ты — не будет переживать.
— А… — хлопнула я глазами, — … ты хочешь встретиться? Еще раз?
— Конечно, — Семен наклонился и целомудренно поцеловал меня в щеку. — Я напишу.
Его поцелуй до того меня растревожил, что я пулей вылетела из машины и чуть было не убилась, забыв о высокой подножке. Обернулась, хлестнув себя по лицу кудрями, и, поймав его волчий взгляд, торопливо засеменила к дому. А уже в подъезде, привалившись спиной к прохладной металлической двери и отдышавшись, сообразила, что номер-то он у меня так и не взял! Сначала расстроилась, просто до слез. Потом вспомнила, как он на меня смотрел, когда думал, что я не вижу, и убедила себя, что это и к лучшему. Уже тогда мелькнула мысль, что Шведов этот не так прост, как кажется. И ко мне у него… тоже все не так просто.
— Верочка, это ты?
— Да, мам! Я.
— Ну, ты куда пропала, ребенок? Я уже начала волноваться.
Я зашла в кухню, мама как раз накрывала на стол. Все бросила, подбежала ко мне, обняла. Отношения у нас были очень теплые, несмотря на то, что мама порой просто душила меня своей заботой.
— Я же тебе написала. Все нормально. Мы просто сходили погулять с друзьями. Кстати, я не голодна.
— Ну а экзамен как? Ко мне Лида приходила, говорит, Мишку ее грозят отчислить. Я сразу тебя вспомнила. Распереживалась.
Значит, мне не почудился аромат корвалола. Я металась взглядом по нашей крохотной кухне, не зная, как быть. Соврать? Сказать, что исправила? А если мое обращение в милицию ничего не даст? Я даже не знала, что хуже. Если оно ничего не даст, или если, не дай бог, всплывет, дойдет до мамы. А у нее сердце слабое. И так жутко стало! Я почему-то совсем не подумала о том, какой может скандал подняться. Обида застилала глаза. Но теперь-то, теперь… Боже.
— Все нормально. Четверка, мам, — пролепетала я и, сославшись на необходимость готовиться к занятиям, сбежала. Рухнула на постель, укрываясь с головой одеялом. Проверила на всякий случай групповой чат. Выдохнула, только когда убедилась, что там все как всегда, ничего нового: кто-то сплетничал, кто-то звал на вписку, кто-то проклинал завтрашний тест. Но Бутанова никто не вспоминал. Значит, волна еще не пошла, и, наверное, еще можно было все откатить назад. Только Майка настрочила в личку:
«Ну че? У тебя приняли заявление?»
Я застонала, спрятала голову под подушку. Если честно, мне до конца не верилось, что я вляпалась в такую ужасную ситуацию. Ладно бы я как-то спровоцировала его. Нарядом там вызывающим, или призывными взглядами, хотя и это, конечно, слабое оправдание его поведению. Но я же ничего такого… Я вообще вела себя тише воды ниже травы. Да и одевалась очень скромно, денег на модные наряды у нас с мамой не было. Так чего он в меня вцепился? Все же мне надо было набраться смелости и рассказать обо всем декану. А я струсила. Побоялась сплетен. И почему-то совершенно упустила из виду, что мое обращение в полицию никак от них не спасет. А может, и усугубит ситуацию…
Чертова Майка! Сбила меня с толку.
Я промаялась всю ночь, ворочаясь с боку на бок. Ближе к утру решила, что всем будет легче, если я заберу заявление. Главное ведь было дать понять Бутанову, что я не буду терпеть его домогательства молча. Думала, покажу ему копию заявы — он и струхнет. В универ ехала страшно взвинченной. На фоне этого даже как-то поблекли воспоминания о нашем с Семеном свидании.