Мой папа рок-звезда (СИ)

Утыкаюсь носом в плечо парня и начинаю тихо смеяться. Я подозревала, что он не хочет возвращаться в компанию, но чтоб настолько. Приятно, знаете ли.
— Сумасшедший, — произношу еле слышно и неаккуратно отступаю назад, случайно подворачивая ногу. — Ай, больно, — наклоняюсь и обхватываю ладонью щиколотку. Растираю, сжимаю, всеми силами и молитвами пытаюсь смягчить адскую боль. Глаза щиплет от слез, такое чувство, что в ногу вонзилась тысяча иголок.
— Аль, осторожно, — Антон подхватывает меня под мышки, аккуратно ставит на одну ногу и с тревогой заглядывает в лицо, пытаясь разглядеть степень боли, которая плещется на дне моих глаз. — Черт! — выругавшись, пальцем стирает дорожки слез, которые я не в силах сдержать. Шмыгаю носом и, прикусив губу, молчу, пока Антон с тревогой осматривается по сторонам. — Сейчас что-нибудь придумаем. Не плачь, пожалуйста. О, нашел. Давай, обхвати меня за шею и держись крепче.
Миг, и я взмываю в воздух. Антон легко поднимает меня на руки, крепко прижимает к себе и направляется в сторону дерева, под кронами которого скрывается скамейка. Мысленно я готовлюсь к тому, что скамейка грязная и, наверное, дерево холодное. На улице хоть и май месяц, но вечера еще бывают прохладные. Переживала я, оказывается, зря, Антон садится на скамейку вместе со мной.
— Дай посмотрю, — касается оголенной щиколотки, а меня всю передергивает. — Ты как? Может, лучше в больницу? — смотрит на меня с тревогой.
— Все хорошо, — запускаю пальцы в его распущенные волосы, желая, чтобы он успокоился и перестал нервничать. Мне приятна его забота, а еще она тревожит. Он смотрит так, что мне кажется, скажи я обратное, и он в ту же секунду вместе со мной отправится в травмпункт. — Если завтра не пройдет, пойду в больницу, — обещаю, уже заранее зная, что никуда я не поеду.
— Что-то я сомневаюсь в этом, — он усмехается и смотрит на меня, прищурив глаза.
Выдавив смущенную улыбку, я опускаю глаза на свои ноги и с удивлением смотрю, как Антон нежно гладит колено. Мне приятна его забота и радует, что он не видит моего смущения. В темноте легче и проще открываться перед кем-то, сам того не замечая, становишься свободным. Начинаешь делиться самым сокровенным и в ответ получаешь то же.
Несмотря на то, что в мае вечера изредка бывают прохладными, между нами явно накаляется воздух. Я чувствую это на расстоянии вытянутой руки, ощущаю каждой клеточкой своего тела. Или, может, во всем виновато его теплое дыхание в области моей шеи? Сделав глубокий вдох, прикрываю веки и поворачиваюсь лицом к своему наглому и очень красивому другу. Я давно поняла, что от него можно ожидать всего, чего угодно. Поэтому приготовилась ко всему, но, видимо, недостаточно. Антон замирает, в одно мгновенье превращается в каменную статую. Сижу, затаив дыхание и ожидая его дальнейших действий, которых почему-то не следуют. Открываю глаза и улетаю в бездонную пропасть темно-синих глаз, выплыть из которой без последствий очень сложно. Только вот именно сейчас меня почему-то мало волнуют последствия. Мне хочется окунуться в омут с головой, узнать, каково это, влюбиться в одного-единственного человека без оглядки. Разум вопит о смертельной опасности, а сердце делает кульбит и рвется наружу, только бы ощутить вкус его губ еще раз.
Я осознаю, что если ничего не сделаю, то поцелуй случится снова, и я просто не смогу ему сопротивляться. Да и захочу ли? Нет, конечно, не захочу. Надо сохранять здравый разум, стоит попытаться хотя бы.
Отворачиваюсь лицом к набережной и пытаюсь выдавить улыбку, она получается глупой и какой-то неестественной, становится противно от самой себя. Момент упущен, легкий флер разрушен и назад дороги нет.
В черное, как воронье крыло, небе взмывает сотня, а может, и больше китайских фонариков.
В них я нахожу шанс исправить неловкий момент.
— Смотри, как красиво, — показываю рукой в сторону неземной, на мой взгляд, красоты.
— Да, — Антон откашливается и устремляет взгляд на небо, усыпанное красными огоньками. — Ты права. Это очень красиво.
 
Правая сторона набережной, которую мы выбрали для прогулки, лишена освещения, что делает ее темной, таинственной и опасной в темное время суток. Но даже несмотря на это, жители нашего городка любят именно правую сторону набережной, потому что отсюда потрясающий вид на левую — там много огней, открытых кафе и стоянка с речными катерами для прогулки. С нашего места открывается вся эта картинка, но сегодня вид особенно прекрасный. Сотни китайских фонариков украшают ночное небо именно с той стороны.
Я смотрю на все это, затаив дыхание, раньше мне редко удавались прогулки в столь поздний час, и никогда еще я не попадала на фестиваль красных огоньков. На моем лице расплывается глупая улыбка, и сердце гулко бьется внутри. Хочется верить, что все это происходит со мной из-за красоты в небе, но это не так. Все дело в парне, на коленях которого я до сих пор сижу и чьи руки меня до сих пор обнимают.
А фонарики в небе — всего лишь бонус к красивой сказке.
Антон опускает голову мне на плечо, забирается руками под куртку и смыкает их на животе. Сквозь тонкую ткань футболки я чувствую жар его ладоней, мое тело начинает пылать в ответ. Склоняю голову, касаюсь виском его лба и глупо улыбаюсь. Меня переполняют эмоции, их так много, что я не знаю, чего ожидать от себя самой.
— Мне было семь лет, тогда мы с отцом часто запускали китайские фонарики. Я четко помню то время, оно слишком дорого для меня. Отец всегда говорил, что прежде, чем запустить фонарик, обязательно нужно поставить себе цель в жизни и четко обозначить ее границы. Если фонарик улетит, то все обязательно сбудется.
На секунду я прикрываю глаза, чтобы прогнать печальные картинки из своего прошлого. Я не помню, чтобы отец когда-нибудь меня в чем-то поддерживал или просто проводил со мной время. Такого никогда не было, я всегда была сама по себе при живом родителе. От этого вдвойне обидно.
— У тебя замечательный папа, — произношу искренне, несмотря на то что сердце разрывается от боли. У меня никогда отец не делал подобных вещей.
— Да, он такой.
Я чувствую, как Антон улыбается. На сердце становится теплее от понимания, что я попала в самое сердце. Он дорожит отношениями с отцом, а это главное в жизни. Любовь родителей — она должна согревать даже в самый пасмурный день.
Должна, но, видимо, не всех.
— А мама? — поворачиваюсь к нему, склонив голову к плечу.
Я хочу видеть его глаза. Хочу видеть эмоции, что бушуют на дне синих глаз, когда он говорит о дорогих для него людях. Хочу на расстоянии почувствовать тепло, не принадлежащее мне.
— Давай не будем про маму, — горько усмехнувшись, он откидывается на спинку скамейки, сцепляет руки в замок и заводит их за голову. Смотрит на меня, слегка прищурив глаза, и о чем-то думает. О чем-то грустном. Мне хочется спросить, что в его голове такого особенного и таинственного, что его так тревожит, но никак не выходит. Наверное, потому что я не имею на это никакого права.
Прежнее настроение внезапно исчезло, между нами будто пробежала черная кошка. Мне не составляет труда сложить дважды два и сделать определенный вывод. Мать — это тубу. Я все прекрасно понимаю и замолкаю, чтобы не тревожить его душу ненужными вопросами. В поиске темы оглядываюсь по сторонам, натыкаюсь на все те же китайские фонарики, из-за высоты свет которых стал тусклее.
— А ты знаешь, что изначально китайские фонарики применялись во время войны, — решаю сменить тему и немного разрядить обстановку. — Их история отправляет нас на две тысячи лет назад. Ты только представь целых две тысячи лет. В первые годы нового времени китайский военачальник Чжугэ Лян придумал использовать небесные фонарики в качестве средства связи. С их помощью он отдавал приказы своим солдатам на расстоянии в десятки километров, а разведка армии генерала могла вовремя оповещать о передвижениях врага. Но самое интересное, что однажды он обратил неприятеля в бегство, выпустив в небо несколько тысяч огоньков. Враги посчитали, что сами высшие силы защищают китайскую армию.