Когда она любит (ЛП)

Вдох. Вдох.
Вдох. Вдох.
Я делаю это так долго, что теряю сознание. Мои чувства привыкают к нему, и оно исчезает.
Давление скапливается за глазами. В последнюю неделю это происходит все чаще.
Чем дольше нет Клео, тем меньше я узнаю того Рафаэля, который велел ей уйти. Я был так зол. Так чертовски неуправляем. И теперь, когда ее нет, я потерялся, блуждая, как призрак, по дому, наполненному воспоминаниями.
  
В шкафу есть неглубокий ящик, где она хранила свои украшения. Я открываю его и обнаруживаю, что большинство из них все еще там. Она не взяла с собой ожерелье, которое я подарил ей на день рождения. А зачем? Зачем ей напоминание обо мне, если она может начать с чистого листа?
Между бархатной вставкой и краем ящика зажат сложенный лист бумаги. Я вытаскиваю его и разворачиваю.
  "План Клео по разрушению жизни Рафаэле".  
Над моим именем изображены рога дьявола. Я читаю пункты, которые под ними написаны, и весело выдыхаю. Сначала это не более чем хихиканье, но потом оно нарастает и нарастает, пока я не смеюсь как сумасшедший. Ей всегда удавалось заставить меня смеяться.
Это приятно, и это больно. Боже, как больно.
В конце концов я затихаю. Я провожу большим пальцем по ее письму и маленьким каракулям, которые она нарисовала на странице. Она не выполнила свой план. Она отказалась от первого пункта.
— Ты все равно сделала это, милая, — бормочу я и делаю глоток из своего бокала.
Я выхожу из спальни и спускаюсь по лестнице, постукивая стаканом о деревянные перила, пока спускаюсь по ступенькам.
Клац, клац, клац.
Здесь так чертовски тихо. Неужели в этом доме всегда было так тихо?
Звонок в дверь.
Клео.
Это безумная идея. Она слишком горда для этого. Она никогда не вернется сюда, не после того, как я с ней обошелся. А ведь я этого хотел, не так ли?
Снова стук, на этот раз громче. Почему никто не открывает дверь? Потом я вспомнил, что уволил весь персонал. Я не мог вынести их вопросительных взглядов, которыми они провожали меня, когда я бродил по коридорам. Лука был единственным, кому хватило смелости произнести ее имя. Он спросил, не знаю ли я, как она. Я зарычал на него, чтобы он убирался. Заревел на всех, чтобы они уехали на три недели. Как будто этого времени мне хватит, чтобы забыть ее и склеить себя обратно.
Что за гребаная шутка.
Я поворачиваю замок и открываю входную дверь. Мои сестры стоят перед черной машиной.
Я хмурюсь. — Что вы здесь делаете?
— Впусти нас, — требует Елена, сердито откидывая светлые волосы на плечо. — Ты заставил нас ждать здесь достаточно долго.
Я отступаю в сторону, пропуская ее и Фаби.
Как только я закрываю дверь, Елена оборачивается и бросает на меня язвительный взгляд. — Ты выглядишь как дерьмо.
Я ловлю свое отражение в зеркале, висящем на стене. Она права. Я выгляжу так, будто не спал несколько недель. По правде говоря, не думаю, что с тех пор, как Неро и Клео уехали, мне удавалось спать больше трех часов в сутки.
— У меня были проблемы со сном.
— Да, интересно, почему, — говорит она обвиняющим тоном.
Фаби касается моей руки. Ее взгляд падает на бокал в моей руке. По ее лицу пробегает беспокойство, и на секунду мне кажется, что она собирается меня обнять.
К счастью, она сдерживается. Мы никогда не обнимаемся. Это не та привязанность, которую я когда-либо приветствовал.
— Мы хотим поговорить, — говорит Фаби. — Давай присядем.
Алкоголь делает мой мозг вялым. Я все еще пытаюсь осознать, что они здесь. — Когда вы приехали?
— Мы приехали прямо из аэропорта. — Она дергает меня за рукав. — Пойдем.
Я следую за ней, чувствуя себя чужим в собственном доме. Елена идет позади нас. Мы расположились в гостиной. Я опускаюсь на диван и одним глотком допиваю половину виски. Фаби и Елена садятся напротив меня. В комнате царит атмосфера ожидания, которая предшествует сложному разговору.
У нас с сестрами таких разговоров не бывает. На самом деле мы почти не разговариваем. Я им не очень нравлюсь. И я не очень хорошо их знаю. Мы семья, но не друзья. Я готов умереть за них, но никогда не обращусь к ним за помощью.
Я ставлю свой бокал на приставной столик. — Ты сказала, что хочешь поговорить. Так говори.
Елена сжимает кулаки на коленях. — Мы слышали, что случилось с Клео и ее отцом. Мы слышали, что Неро больше нет.
— Верно, он ушёл.
Фаби сглотнула: — Когда ты говоришь "ушел", ты имеешь в виду...
— Ушел.
В комнате воцаряется ошеломленная тишина. Мои сестры знали Неро большую часть своей жизни, но они не были с ним близки. И все же Фаби начинает плакать. Елена ругается и поворачивается, чтобы утешить ее. Я смотрю, как они обнимаются, Фаби прижимается лицом к плечу Елены.
Должно быть, приятно, когда кто-то обнимает тебя, когда ты расстроен.
Я встаю. Я не знаю, что с собой делать. Каждое движение кажется неправильным, как будто я актер на сцене, но потерял сценарий.
— Я принесу тебе воды — бормочу я.
Елена бросает на меня взгляд через плечо. — Ей не нужна вода. Садись.
Как будто она хочет, чтобы я стал свидетелем этого. Почему?
— Я не понимаю. Ты не дружила с Неро.
— Черт возьми, Раф. Ну и что? Мы все равно заботились о нем. И Фаби плачет не только по Неро. Она плачет по тебе. Он был твоим лучшим другом, не так ли? Это правда, что ты отдал приказ убить его?
— Да. — Следующая часть дается легко. Она отрепетирована и заучена наизусть. — Я должен был. Это был единственный способ избежать войны с Ферраро.
Фаби отстраняется от Елены и сопит. — Это так ужасно. Как ты себя чувствуешь? С тобой все в порядке?
Как объяснить, что за смесь гнева, печали и сожаления бурлит внутри меня? Я не знаю, как выразить это словами.
— Конечно, с ним все в порядке, — огрызается Елена. — Он не заботится ни о ком, кроме себя. В один прекрасный день он едва не теряет жену. На следующий день он убивает своего консильери. Завтра он казнит какого-нибудь несчастного ублюдка за то, что тот не так на него посмотрел. Для него это все одно и то же, Фаби. Он такой же, каким был наш отец.
— Прекрати, — умоляет Фаби. — Ты поступаешь жестоко.
— Жестоко? — требует Елена. — Это не я жестока. Я констатирую факты. Не так ли, Раф?
Я встречаюсь со слезящимся взглядом Фаби, и он задевает меня где-то глубоко. Место, которое я так яростно и долго пытался игнорировать, но, похоже, больше не могу.
Опустившись обратно на диван, я повесил голову. Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким.
— Клео ушла, — прохрипел я. — Я сказал ей, что хочу развестись.
 Трудно говорить, когда горло так сжато.
— Почему? — требует Елена.
Я заставляю себя поднять глаза на сестер. То, что Елена видит в моем выражении лица, заставляет ее усмешку дрогнуть. Ее глаза расширяются. Они такого же голубого оттенка, как и мои.
— Потому что я не могу смириться с тем, что она рядом. Она сделала из меня того, кем я никогда не должен был быть. Она сделала меня слабым.
Елена нахмуривает брови. — Как она сделала тебя слабым?
— Она заставила меня чувствовать. А я не умею чувствовать, черт возьми. Меня учили этого не делать.
— Обучили? Кто? — спросила Фаби, ее голос был тихим.
Как они могут быть настолько невежественны?
— Вы думаете, я родился таким? — спрашиваю я. — Кто я, по-твоему?
В глазах Елены разгорается буря. — Если ты просишь жалости, то не получишь ее от меня. Я видела тебя той ночью.
Моя голова начинает раскалываться. — Какой ночью?
— В ту ночь, когда наш отец избил нашу мать, — шипит Елена, и ярость вспыхивает в ее чертах. — Это было за несколько дней до Рождества. Последнее, которое мы провели в доме перед переездом в Хэмптон. Ты был в их спальне, он бил ее, а ты просто стоял и смотрел.
  
Что за хрень. Она все это время знала?
Елена наклоняется вперед. — С того места, где я находилась, я могла видеть выражение твоего лица. Я видела, что вы ничего не чувствуете. Твое лицо было пустым. Это преследует меня с тех пор. Как ты мог просто стоять там, Раф? Наша собственная мать? Тебе было приятно смотреть на это?