66 градусов северной широты

— Как продвигается курс?
— Отлично, — ответил Магнус. — Хотя сейчас я занимаюсь настоящим делом.
— Неужели кто-то плюнул в скир?
— Брось ты.
— Извини. Слушай, знаешь, что вчера был день рождения папы?
— Что? — Магнус поднялся из лежачего положения и сел. — Правда? Да, верно.
И ощутил легкое угрызение совести. Забыл напрочь.
— Да. Ему бы исполнилось шестьдесят. Я не могу представить его шестидесятилетним, а ты?
— Как ни странно, могу, — ответил с улыбкой Магнус. Отец погиб сорокапятилетним. Его светлые волосы начали слегка седеть. Когда он улыбался, морщинки у глаз становились глубже. — Да, могу.
— Я много думал о нем в последнее время.
— Я тоже, — признался Магнус, глубоко вздохнув.
Магнус минут двадцать рассказывал брату о Сиббе и Уннюр. И о реакции деда на то, что отец оставил их мать. А потом о людях из Бьярнархёфна и Храуна, умерших за последние годы: об отце Бенедикта, их прадеде Гуннаре, о самом Бенедикте.
— Господи! — воскликнул Олли. — Так ты думаешь, что дед мог быть причастен к убийству отца?
— Еще не знаю. Уннюр говорит — определенно нет. Мне нужно продолжать поиски.
— Не надо.
— Почему не надо?
— Просто не хочу, чтобы ты занимался этим.
— Но я должен знать! Мы должны знать.
Из телефона не раздавалось ни звука.
— Олли?
— Магнус, — было слышно, что голос брата прерывается, — я прошу тебя. Умоляю тебя. Не вмешивайся в это дело.
— Почему?
— Послушай, Магнус, ты одержим. Когда ты вел расследование в Америке, все было в порядке. Но мне невыносимо думать, что ты снова разгребаешь все это дерьмо в Бьярнархёфне. Это предано забвению, притом не зря.
— Олли?
— Я большую часть жизни, больше двадцати лет, старался забыть это место, и знаешь что? Почти забыл. Так что, насколько это касается меня, пусть оно остается забытым.
— Но, Олли…
— И если что-то выяснишь, не говори мне об этом, ладно?
— Послушай, Олли…
— Пока, Магнус.
Через пять минут телефон зазвонил снова. Звонила Ингилейф, приглашала к себе. Обещала приготовить ужин.
— У тебя все в порядке? — спросила она, когда Магнус приехал. — Что-то стряслось?
— Просто говорил с братом по телефону.
— Что с ним?
— Я рассказал ему о том, что мы выяснили в выходные. О нашем отце. И о деде.
— И что?
— И ему не хочется думать об этом, причем еще в большей степени, чем мне.
Магнус видел, что Ингилейф хотела что-то сказать, но передумала.
— Что такое? — спросил он.
— Извини. Вижу, эта тема для тебя очень болезненна. И для твоего брата тоже. Я смогу с этим жить.
— Отлично.
Ведя беседу, Ингилейф жарила рыбу.
— Сегодня мне сделали предложение, — объявила она, подливая масло на сковородку.
— Какого рода?
— Помнишь Свалу? Из галереи?
— Помню. Ты же сказала, она перебралась в Гамбург.
— Да-да. Скооперировалась там с каким-то немцем. Они продают скандинавские артефакты. Галерея открылась всего два месяца назад, но она думает, что дела пойдут хорошо.
— Даже несмотря на спад?
— Представь себе. И Германия не так пострадала, как Исландия. Деловая активность там растет.
— Везет немцам.
— Да. В общем, она хочет, чтобы я объединилась с ними. В качестве партнера. Она сказала этому немцу, что именно я им нужна для развития бизнеса.
— Хмм… Похоже, это хорошая возможность. А как с галереей здесь?
— Я буду по ней скучать. Но перспективы в Германии должны быть гораздо лучше.
— Ты хоть как-то говоришь по-немецки?
— Немного. Для начала хватит. Если буду жить там, язык выучу быстро.
Магнус почувствовал, как он весь напрягся.
— Значит, уезжаешь?
Ингилейф не ответила, разложила рыбу по тарелкам и поставила их на стол. Оба сели.
— Нет.
— Нет? Почему?
Она подалась к нему и поцеловала его. Крепко.
— Из-за тебя, глупый.
Сказать на это Магнусу было нечего. Он улыбнулся.
— Как продвигается дело? — спросила Ингилейф. — Появились новые подозреваемые?
— Парочка, — ответил Магнус. — Знаешь Синдри Пальссона?
— Этого старого пустомелю? Да, знаю.
 
— Почему я не удивлен? Но он не может быть твоим клиентом.
— Нет. Он представитель исландской разновидности либеральной интеллигенции. Ходит на презентации книг. На выставки. Он неплохой человек, несмотря на его болтовню о том, что «мир идет ко дну».
— Кажется, он считает, что насилие — это единственный способ изменить мир, то есть уничтожить капитализм.
— Это все суесловие. Синдри мягкий человек. Не думаешь же ты, что он убил Оскара?
— Мы полагаем, что он мог быть причастен к убийству.
— Нет. Он никого не убивал. Я могу в любое время спросить его.
— Я уже спрашивал.
— Да, но он может проявить большую откровенность со мной. Серьезно. Я уверена, что нравлюсь ему. Собственно говоря, ему нравятся все женщины моложе тридцати — а, как ты знаешь, Магнус, тридцати мне еще нет. — Ингилейф было двадцать девять лет и девять месяцев. — Он мне все расскажет, если я спрошу его как нужно, — поливая рыбу белым вином, объявила Ингилейф.
— Я серьезно, — нахмурился Магнус. — Это загубит расследование.
— Да не будь ты таким бюрократом. Или смотри на это как на своего рода оперативное задание для внештатного сотрудника. Я могу раскрыть для тебя это дело.
— Нет, Ингилейф. Нет.
Несколько часов спустя они лежали в постели. Магнус не мог заснуть и, отвернувшись от Ингилейф, чувствовал, что она тоже не спит.
Она коснулась его плеча.
— Магнус?
— А?
— Думаешь о Бьярнархёфне?
— Ну а о чем же еще.
Она потянула его за плечо, перевернула на спину и нежно поцеловала.
— Расскажи, что тебе вспоминается. Если хочешь.
— Ладно. Слушай.
И рассказал.
  
Глава двадцать шестая
 
 
 Январь 1986 года 
 
Магнус украдкой вышел на свежий холодный воздух и заковылял по снегу к морю. Ему требовалось побыть одному.
Стояла приполярная ночь. Они только что поужинали, и дед выговаривал Олли за то, что тот мочится под себя.
Сочельник прошел не так уж плохо. Их дядя, тетя и двоюродные братья приехали из Канады, к восторгу деда и бабушки. Дед пришел в действительно неудержимое веселье. Повсюду праздновали приход Рождества. Пожаловали и Санта-Клаусы, разложили подарки в сапожки Олли и Магнуса.
Ужин представлял собой настоящий пир: куропатка, жаренная в сливочном масле с сахаром картошка, которую Магнус очень любил, рождественский хлеб и мороженое. Магнус получил от канадских дяди и тети американский полицейский автомобиль с сиреной и мигалками. Игрушка, конечно, для ребят поменьше, но Магнусу она понравилась. Олли впервые за много месяцев как будто по-настоящему радовался.
Потом дела пошли хуже. Олли опять начал мочиться в постель. Сразу же после Нового года родственники уехали, оставив мальчиков в фермерском доме с дедом и бабушкой.
И деда охватило отвратительное настроение.
Магнус проплелся мимо церкви к морю и сел на камень. Оглядел знакомые огни, горевшие почти весь день в это время года, характерное тем, что рассвет и сумерки встречаются в сумраке полудня. Яркие огни фермерского дома за его спиной. Огни в Храуне, по другую сторону лавового поля. Огонь маяка на одном из островков посередине фьорда. Мигающие, подскакивающие огоньки возвращающихся в Стиккисхольмюр рыболовецких баркасов.
Ночь была ясной. Свет полумесяца блестел на снегу и мерцал в ручье, текущем с холма, маячившего позади фермерского дома. Высокие треугольные стойки для вяления рыбы вырисовывались на фоне блестящей морской зыби, бьющейся с мягким шелестом о берег. За горами севернее фьорда виднелся зеленый проблеск. Северное сияние. А высоко надо всем этим в холодной ясной ночи сверкали тысячи звезд. Магнус вспомнил, как мать говорила ему, когда они еще жили в Рейкьявике, что невозможно сосчитать все звезды в ночном небе и островки в Брейдафьордюре.