Бегущая могила (ЛП)
Мазу встала, не глядя на Робин и не разговаривая с ней, и направилась к храму. Робин с нарастающей паникой последовала за ней, предчувствуя, что сейчас произойдет. Войдя в храм, Робин увидела, что все ее бывшие высокопоставленные коллеги, включая Амандипа, Уолтера, Вивьен и Кайла, сидят в кругу на стульях, установленных на блестящей черной сцене в форме пятиугольника. Вид у всех был суровый. С нарастающим ужасным предчувствием Робин увидела, что Тайо Уэйс тоже присутствует.
— Ровена решила выполнить задание, отличное от того, которое ей было поручено, поэтому ты и не смогла ее найти, Вивьен, — сказала Мазу, поднимаясь по лестнице на сцену и усаживаясь на свободное место, расправляя при этом свои сверкающие кроваво-красные одеяния. — Она отдала дань смирения, но сейчас мы узнаем, был ли этот жест пустой. Передвинь, пожалуйста, свой стул в центр круга, Ровена. Добро пожаловать в Откровение.
Робин взяла пустой стул и поставила его в центр черной сцены, под которой находился глубокий темный бассейн для крещения. Она села и попыталась успокоить дрожащие ноги, сжимая их влажными ладонями.
Свет в храме начал гаснуть, оставляя на сцене только прожектор. Робин не помнила, чтобы свет гасили во время других сеансов Откровения.
Возьми себя в руки, сказала она себе. Она попыталась представить себе Страйка, ухмыляющегося ей, но ничего не вышло: настоящее было слишком реальным, оно надвигалось на нее, даже когда лица и фигуры окружавших ее людей становились нечеткими в темноте, а губы странно покалывало, как будто от соприкосновения с ногой Мазу остался какой-то кислотный осадок.
Мазу указала длинным бледным пальцем, и двери храма с грохотом закрылись за Робин, заставив ее подпрыгнуть.
— Напоминаю, — спокойно сказал Мазу, обращаясь к собравшимся в кругу, — Терапия первичной реакции — это форма духовного очищения. В этом безопасном, священном пространстве мы используем слова из материалистического мира, чтобы противостоять материалистическим идеям и поведению. Это будет чистка не только Ровены, но и нас самих, поскольку мы обнаружим и избавимся от терминов, которые больше не используем, но которые все еще хранятся в нашем подсознании.
Робин увидела, как темные фигуры вокруг нее кивнули. Во рту у нее было совершенно сухо.
— Итак, Ровена, — сказала Мазу, чье лицо было настолько бледным, что Робин все же смогла разобрать его, а темные, криво поставленные глаза сияли. — Сейчас настал момент, когда ты можешь признаться в том, что ты, возможно, сделала или подумала, за то, что испытываешь глубокий стыд. О чем бы ты хотела рассказать в первую очередь?
В течение, как показалось, долгого времени, хотя, несомненно, это были лишь секунды, Робин не могла придумать, что сказать.
— Ну, — наконец начала она, ее голос звучал неестественно громко в тихом храме, — я раньше работала в PR, и, полагаю, там очень много внимания уделяется внешности и тому, что говорят другие люди…
Конец ее фразы был заглушен вспышкой насмешек из зала.
— Ложная сущность! — рявкнул Уолтер.
— Отклонение, — сказал женский голос.
— Нельзя винить профессию за свое поведение, — сказал Амандип.
Мыслительные процессы Робин были вялыми после нескольких дней ручного труда. Ей нужно было что-то такое, что удовлетворило бы ее дознавателей, но ее паническое сознание было пустым.
— Нечего сказать? — сказала Мазу, и Робин смогла разглядеть во мраке ее желтоватые зубы, когда она улыбнулась. — Что ж, давайте посмотрим, сможем ли мы найти выход. С момента вступления в нашу общину ты почувствовала себя вправе критиковать цвет моих волос, не так ли?
По всему кругу раздался вздох. Робин почувствовала, как ее прошиб холодный пот. Так почему же ее понизили до работника фермы? За то, что она поинтересовалась у Пенни Браун, почему в сорок лет волосы Мазу все еще черные?
— Как, — сказала Мазу, обращаясь теперь к остальным, — вы бы назвали того, кто оценивает внешность другого человека?
— Злобный, — сказал голос из темноты.
— Мелкий, — сказал второй.
— Сука, — сказал третий.
— Прошу прощения, — хрипло сказала Робин, — я, честно говоря, не хотела…
— Нет, нет, не надо передо мной извиняться, — мягко сказала Мазу. — Я не придаю значения внешнему виду. Но ведь это показатель того, что ты считаешь важным, не так ли?
— Ты часто судишь о внешности людей, не так ли? — спросил женский голос сзади Робин.
— Я… я полагаю…
— “Я полагаю” вводит в заблуждение, — фыркнул Кайл.
— Ты либо делаешь, либо нет, — сказал Амандип.
— Тогда — да, — сказала Робин. — Когда я работала в PR, существовала тенденция…
— Не обращай внимания на тенденции, — буркнул Уолтер. — Не обращай внимания на PR! Что ты сделала? Что ты сказала?
— Я помню, как сказала клиентке, что ее платье слишком велико для нее, — придумывала Робин, — и она услышала меня, а я почувствовала себя ужасно виноватой.
Над ней разразилась буря насмешек. Тайо, сидевший рядом с матерью, был единственным, кто молчал, но он улыбался, наблюдая за Робин.
— Ты чувствовала себя ужасно, Ровена? — тихо спросил Мазу. — Или ты просто приводишь нам символические примеры, чтобы не признаваться в настоящем стыде?
— Я…
— Почему твоя свадьба была отменена, Ровена?
— Я… мы много спорили.
— Кто виноват? — спросила Вивьен.
— Я, — отчаянно сказала Робин.
— О чем вы спорили? — спросил Амандип.
По словам Страйка, между твоей собственной жизнью и жизнью Ровены не должно быть никаких точек сходства, но он не был здесь, одурманенный усталостью и страхом, вынужденный придумывать историю на ходу.
— Я… думала, что мой жених какой-то… у него не было нормальной работы, он мало зарабатывал…
Она переиначивала истину: именно Мэтью жаловался на низкую зарплату, когда она начала работать в агентстве Страйка, именно Мэтью считал карьеру частного детектива шутовской.
Остальные члены группы стали называть ее разными словами, их голоса эхом отражались от темных стен, и Робин смогла разобрать лишь несколько отдельных слов: наемница, чертова сука, золотоискательница, жадная шлюха. Улыбка Тайо становилась все шире.
— Расскажи конкретно, что ты сказала своему жениху, — потребовал Уолтер.
— Что его начальник использовал его в своих интересах…
— Точные слова.
— Она использует тебя в своих интересах, она держит тебя на работе только потому, что ты дешевка.
Пока они насмехались и оскорбляли ее, она вспоминала, что Мэтью говорил о Страйке во время их брака.
— “Ты ей нравишься”, “это вопрос времени, когда она сделает шаг”-
Теперь и окружающие стали кричать.
— Управляющая корова!
— Ревнивая, эгоцентричная…
— Заносчивая, эгоистичная сука!
— Продолжай, — сказала Мазу Робин.
— И ему нравилась эта работа, — сказала Робин, во рту у нее уже так пересохло, что губы прилипли к зубам, — и я сделала все возможное, чтобы он бросил ее…
Крики становились все громче, отражаясь от стен храма. В тусклом свете она видела пальцы, направленные на нее, вспышки зубов, но Тайо все равно улыбался. Робин знала, что должна была заплакать, что пощада наступает только тогда, когда человек в центре круга сломается, но, несмотря на то, что перед глазами уже мелькали маленькие точки света, что-то в ней упрямо сопротивлялось.
Теперь круг требовал раскопок интимных подробностей и некрасивых сцен. Робин приукрасила сцены из своего брака, поменяв местами свои и Мэтью позиции: теперь именно она считала, что ее партнер слишком рискует.
— Какие риски? — спросил Амандип. — В чем заключалась его работа?
— Он был как бы…
Но Робин никак не могла взять в толк: какая рискованная работа могла быть у ее воображаемого партнера?
— Я не имею в виду физические риски, скорее, он жертвует нашей финансовой безопасностью…
— Деньги очень важны для тебя, не так ли, Ровена?
— Полагаю, это было до моего приезда сюда…
Оскорбления становились все более унизительными: группа не верила, что она изменилась. Мазу позволила оскорблениям обрушиваться на Робин в течение целой минуты. Голоса эхом отражались от темных стен, называя ее никчемной, жалкой, жалким снобом, самовлюбленной, материалисткой, презренной…