Бегущая могила (ЛП)

Когда она снова подняла бокал, мимо их столика прошел бородатый мужчина.
— Был на Тиндере, а ты, Эйб?
— Отвали, — холодно сказала Эбигейл.
Мужчина ухмыльнулся, но не отошел.
— Баз, — сказал он, протягивая руку Страйку.
— Терри, — сказал Страйк, пожимая ее.
— Следи за собой, Терри, — сказал Баз. — Она переходит на мужчин, как понос.
Он ушел, размахивая руками.
— Ублюдок, — пробормотала Эбигейл, оглядываясь через плечо. — Не пришла бы сюда, если бы знала, что он будет здесь.
— Коллега?
— Нет, это друг Патрика. Я с ним пару раз выпивала, а потом сказала, что не хочу его больше видеть, и он разозлился. Потом Патрик напился с ним и проболтался о том, что я сказала ему про ВГЦ, и теперь, когда бы этот мудак ни увидел меня, он использует это, чтобы… Это моя вина, — сказала она сердито. — Надо было держать язык за зубами. Когда мужчины слышат…
Ее голос прервался, и она сделала еще один глоток вина. Страйк, предполагавший, что Базу рассказали о церковной практике духовной связи, впервые задумался о том, как ведут себя молодые девушки, когда от них требуют участия.
— Как я уже сказал по телефону, этот разговор строго неофициальный, — сказал детектив. — Ничего не будет опубликовано.
— Если только ты не разрушишь церковь, — сказала Эбигейл.
— Возможно, ты переоцениваешь мои возможности.
Она быстро опустошала свой бокал с вином. Посмотрев на него через пару мгновений своими темно-синими глазами, она сказала немного агрессивно,
— Ты думаешь, что я трусиха, да?
— Кажется, это последнее, о чем я думал, — сказал Страйк. — Почему?
— Как ты думаешь, не стоит ли мне попытаться разоблачить их? Написать одну из этих чертовых книг о несчастьях? Ну, — сказала она, прежде чем Страйк успел ответить, — у них гораздо лучшие адвокаты, чем я могу себе позволить на зарплату пожарного, а мне и так достается за ВГЦ, даже от таких людей, как этот мудак, который все знает.
Она гневно ткнула пальцем в База, который теперь стоял один у бара.
— Я не буду ничего афишировать, — заверил ее Страйк. — Я только хочу…
— Да, ты говорил по телефону, — перебила она, — и я хочу сказать кое-что о Кевине Пирбрайте, который звонил мне. Он сказал одну вещь, которая меня чертовски расстроила.
— Что это было?
— Речь шла о моей маме, — сказала Эбигейл, — и о том, как она умерла.
— Как она умерла, если не возражаешь? — спросил Страйк, хотя уже знал.
— Она утонула на пляже Кромер. У нее была эпилепсия. У нее был приступ. Мы плыли к берегу, гоняясь друг за другом. Я оглянулась, когда было достаточно мелко, и подумала, что я победила, но… она исчезла.
— Мне жаль, — сказал Страйк, — это звучит крайне травмирующе. Сколько тебе было лет?
— Семь. Но этот чертов Кевин по телефону… Он хотел, чтобы я сказала, что мой отец утопил ее.
Эбигейл осушила свой бокал, после чего решительно сказала:
— Это неправда. Мой отец даже не был в воде, когда это случилось, он покупал мороженое. Он прибежал обратно, когда услышал мой крик. Он и еще один человек вытащили маму на песок. Папа пытался сделать ей искусственное дыхание, но было уже поздно.
— Мне жаль, — снова сказал Страйк.
— Когда Пирбрайт сказал, что папа убил ее… это было похоже на то, что он принимал что-то… Это, пожалуй, единственное хорошее, за что я когда-либо цеплялась, еще до фермы Чепмена, что они любили друг друга, и если у меня этого нет, тогда все это дерьмо, понимаешь?
— Да, — сказал Страйк, которому пришлось приложить немало усилий, чтобы удержать хорошее в своих воспоминаниях о собственной матери, — Понимаю.
— Пирбрайт продолжал говорить: “Он убил ее, не так ли? Убил, да? А я отвечала: “Нет, блядь, не убил”, и в конце концов сказала ему, чтобы он отвалил, и ушла. Это потрясло меня до глубины души: он нашел меня и позвонил мне на работу, — сказала Эбигейл, слабо удивляясь собственной реакции. — После этого у меня была пара очень плохих дней.
— Я не удивлен, — сказал Страйк.
— Он сказал, что его бросил издатель. Он думал, что если я расскажу ему достаточно жутких подробностей, то он сможет заключить новый договор. Ты ведь читал эту книгу, не так ли?
 
— Ее нет, — сказал Страйк.
— Что? — сказал Эбигейл, нахмурившись. — Он врал?
— Нет, но его ноутбук был украден, предположительно убийцей.
— О… да. Мне позвонили из полиции, после того как его застрелили. Они нашли номер пожарной части в его комнате. Я сначала не поняла. Я думала, что он застрелился. У него был странный голос по телефону. Нестабильный. Потом я увидела в газете, что он торгует наркотиками.
— Так считает полиция, — сказал Страйк.
— Это повсюду, — сказала Эбигейл. — Это единственная вещь, которую ВГЦ делает правильно — никаких наркотиков. Я вытащила достаточно наркоманов из дыр, которые они случайно поджигали.
Она оглянулась. Баз все еще стоял у бара.
— Я принесу, — сказал Страйк.
— О. Спасибо, — сказала она удивленно.
Когда Страйк вернулся со свежим бокалом вина, она поблагодарила его, а затем сказала:
— Так откуда же ты знаешь об этих обвинениях, которые он выдвигал против церкви, если книги не было?
— Пирбрайт переписывался с нашим клиентом. Не против, если я буду делать записи?
— Нет, — сказала она, но выглядела раздраженной, когда он достал свой блокнот.
— Я хочу прояснить одну вещь, — сказал Страйк. — Я считаю, что смерть твоей матери была несчастным случаем. Я задаю следующие вопросы только для того, чтобы убедиться, что я все выяснил. Был ли на нее оформлен полис страхования жизни?
— Нет. После ее смерти мы остались без средств к существованию. Она всегда была единственной, у кого была постоянная работа.
— Что она делала?
— Все подряд — работала в магазинах, немного убиралась. Мы много переезжали.
— Имели ли твои родители собственность?
— Нет, мы всегда арендовали.
— Разве семьи твоих родителей не могли помочь материально? — спросил Страйк, вспомнив старое хэрроувское прошлое.
— Родители моего отца эмигрировали в Южную Африку. Он с ними не ладил. Наверное, потому, что они отправили его в Хэрроу, но он оказался жуликом. Я думаю, он выуживал из них деньги, но им это надоело.
— Работал ли он когда-нибудь?
— Не особо. Было несколько сомнительных схем, как быстро разбогатеть. Все держалось на акценте и обаянии. Помню, как разорился бизнес по продаже элитных автомобилей.
— А семья твоей матери?
— Рабочий класс. Бедные. Моя мать была очень красивой, но, думаю, семья моего отца считала ее грубой — наверное, поэтому они ее и не одобрили. Когда они познакомились, она была танцовщицей.
Прекрасно понимая, что слово “танцовщица” не обязательно подразумевает Королевский балет, Страйк решил не расспрашивать дальше.
— Как скоро после смерти матери отец забрал тебя на ферму Чепмена?
— Пара месяцев, я думаю.
— Что заставило его переехать туда, ты знаешь?
— Дешевое место для жизни. — Эбигейл глотнула еще вина. — Автономное. Спрятаться от долгов. И это была группа с вакуумом власти, типа, на самом верху… Ты знаешь об этом? О людях, которые были на ферме Чепмена до того, как там появилась церковь?
— Да, — сказал Страйк, — знаю.
— Я узнала об этом только после того, как уехала. Когда мы приехали, их там было еще несколько человек. Мой отец избавился от всех, кто ему был не нужен, но оставил тех, кто мог бы быть полезен.
— Он сразу же взял командование на себя, не так ли?
— О да, — без улыбки сказала Эбигейл. — Если бы он был бизнесменом или кем-то в этом роде… но это было слишком обыденно для него. Но он знал, как сделать так, чтобы люди захотели сделать что-то, и умел разглядеть талант. Он держал жуткого старика, который говорил, что он врач, и эту пару, которая знала, как вести хозяйство, и парня по имени Алекс Грейвс, которого мой отец держал, потому что его семья была богатой. И Мазу, конечно, — сказала Эбигейл с презрением. — Он сохранил ее. Полиция не должна была позволить никому из них остаться, — яростно добавила она, после чего сделала еще один большой глоток вина. — Это как рак. Нужно вырезать все старое, иначе вернешься к тому, с чего начал. Иногда становится еще хуже.