На осколках разбитых надежд (СИ)

Лене хотелось обернуться и посмотреть на Рихарда. Но она боялась, что тем самым может прервать это откровение, а ей так хотелось слушать. Он сам вдруг поднял стул и поднес его к фортепьяно. Поставил у инструмента спиной к стене так, чтобы видеть ее. Достал из кармана брюк смятую пачку сигарет и закурил одну, удобно устроившись на стуле и откинув голову на спинку.
— Всякий раз это просто адская боль, когда пуля пробивает кости и мускулы, — его лицо было совершенно беспристрастно в этот момент. Он просто озвучивал факт, но Лене вдруг стало не по себе. — Перчатку порвало вмиг. Я, если честно, думал, что рука — все. Она онемела и двигалась с огромным трудом. Потом на земле я увидел, что вся кабина была просто залита кровью, а сам я выглядел так, словно лежал в кровавой луже. Неудивительно, что штурвал был адски скользким. Мне повезло неслыханно — я не только сбил томми, но и сумел добраться до земли, не потеряв сознание. Случись это, я бы просто рухнул в Ла-Манш, и все… А так — сел с одной действующей рукой с горем пополам на побережье.
— А откуда эти шрамы? — не удержалась Лена, чувствуя, что может сейчас расспросить его, и он не станет скрывать ничего.
Рихард взглянул на нее вопросительно, а потом показал на несколько маленьких шрамов у виска, и она кивнула.
— Один из двигателей загорелся. Ближе к земле машина полыхала так, что я будто у черта на сковороде сидел. Мне повезло, что очередью томми пробило стекло и не заклинило кабину. Промедли я немного, и тогда… Об этом не знает даже дядя Ханке. Никто не знает. Просто жесткая посадка и все. Ты ведь умеешь хранить тайны, фея?
Он так пристально смотрел на нее, что Лене показалось, будто она тонет в его голубых глазах. Как когда-то у озера, когда они встретились впервые. Это простое прозвище снова вернуло ее в тот момент и заставило сердце пуститься вскачь. Она сделала вдох, чтобы выровнять дыхание и унять бешеный ритм, и почувствовала, как слегка оцарапали кожу края сложенной карты. Помертвела в тот же миг, осознавая, что сейчас хранит на груди.
— Мне нужно идти, — поднялась Лена быстро на ноги. — Уже поздно.
Он не встал со стула. Так и остался сидеть расслабленно и смотреть на нее снизу вверх. А потом сделал ленивый жест рукой, мол, иди. И она не могла не почувствовать острый укол разочарования, что он не стал ее задерживать. Он даже вслед ей не смотрел — она украдкой проверила. У самой двери Лена вдруг обернулась на тихий звук и заметила, что Рихард пробует нажать клавишу обрубком мизинца.
— Люди могут играть и девятью пальцами. Просто нужна сноровка.
Потом, уже в тишине своей спальни она будет долго ругать себя за то, что сказала эти слова. Какое ей вообще дело до того, будет ли он играть или нет? И что он мог подумать о ней из-за этих слов? О том, что у нее под матрасом лежит свернутая карта с указанием расположения аэродрома, где базировалось подразделение Рихарда, о том, какие последствия повлечет передача этих сведений британцам, она старалась не думать.
Весь последующий день для Лены просто пронесся как одна минута. С самого утра они с Катериной даже не присели ни на минуту. Сервировали, обслуживали за столом и убирали посуду, меняя скатерти. Убирались в спальнях, заправляли постели и менял полотенца, небрежно брошенные на пол ванных комнат. Мыли посуду. Помогали Айке делать заготовки для предстоящего ужина. Носились вверх-вниз по лестнице во второй половине дня, относя в комнаты гостей отутюженные платья и рубашки или горячие щипцы для завивки волос или сахарную воду, чтобы зафиксировать прически. И помогали девушкам с нарядами, в глубине души завидуя их нарядам, украшениям и прическам.
— Ты уразумела, что одна из девок наша? — спросила Катерина, когда они с Леной наспех завершали сервировку праздничного ужина, раскладывая столовое серебро с гербом фон Ренбек на ручках. — Она со мной як на нашем заговорила, я еле щипцов не сронила.
— Не наша, — поправила ее Лена. — Какая она наша? Она из бывших. Да еще видишь, с немцами путается.
 
— А якие ейные наряды! — восхищалась Катерина. — Я в кино тольки такие видала!
Гостьи действительно разоделись для вечера. Это мужчины не могли ничем выделиться, кроме орденов и наград на парадных мундирах. А вот женщины постарались как могли. Бархат и шелк, блеск украшений в ушах и на шее. Конечно, самые богатые украшения были у баронессы — бриллиантовая цепочка с кроваво-красным рубиновым кулоном и капли рубинов в ушах. Лена никогда прежде не видела таких украшений — только в музее, где показывали богатства бывших господ.
Главным украшением же Мисси была ее молодость и красота. Лена не могла не позавидовать ее ангельскому облику — в белоснежном платье с кружевным болеро, целомудренно закрывающем декольте и плечи, с волнами белокурых волос, она была неимоверно хороша. Неудивительно, что Рихард именно ее повел под руку к столу, встретив у подножия лестницы в холле. И разговаривал больше именно с ней за ужином, как показалось Лене со стороны. Она замечала, какими понимающими взглядами обмениваются через стол баронесса и Иоганн, и злилась все больше. Сосредоточенная на своих мыслях и эмоциях, она не обратила внимания на слова Катерины, когда они вернулись в очередной раз в кухню, чтобы принести к столу десерт — запеченные с медом яблоки с ванильным соусом, традиционное печенье и сладкий слоеный пирог.
— Як думаешь, нам достанется хоть кусочек из ужина их нонешнего? — спросила Катерина. Сегодня был праздник, и Айке уже давно ушла домой, как и Биргит. В доме остались только девушки. — Я б гуся съела. Или даже рыбы этой толстой. Да и сладкого хочется! А видела, как лопает жадно этот толстый эсэсовец? Ну, як наш хряк лопал! А сына фрау нашей видела? Злющий як черт!
— Он не хотел идти на сегодняшний ужин, — сказала Лена, случайно подслушавшая спор Биргит с сыном, худощавым молодым человеком. У него была бледная кожа и тонкие черты лица. Темные глаза, длинный нос и узкие губы достались ему явно от матери. Как и характер. Неудивительно, что эти двое так яростно ругались. — Он не хотел идти на этот ужин. Считает фон Ренбек заносчивыми богатеями, а барона — неженкой, представляешь? Странно для сына фрау Биргит — она так любит эту семью.
— Неженкой? — переспросила Катерина. — Ну, не знаю. Боится он нашего немца — то точно. Я видала, он тронуть тебя хотел, когда ты гуся усим носила. Но наш немец так на него глянул, что прям кровь ледяной стала. Ну, у меня точнехонько стала бы. Он злой, этот сынок фрау. Черт в нем сидит. Як в других, что у нас были в деревне. Вот ей-ей!
Лена же услышала только слова о Рихарде из этого рассказа и задумалась, правда ли это или Катерине попросту показалось. Но расспросить Катю в подробностях не было возможности. Она уже убежала с подносом, а Лене предстояло дождаться, пока сварится кофе. И именно в этот момент в кухне появился Войтек, принесший очередную партию дров в кухню. У Лены тут же закололо от волнения в груди, словно там по-прежнему пряталась карта. Войтек аккуратно сложил дрова в ящик, а потом приблизился к ней и встал так близко, что они едва не стояли плечом к плечу у плиты сейчас.
— Если решилась и есть что сказать, то сейчас, — проговорил он тихо. А потом посмотрел на нее пристально и произнес после короткого молчания. — В Рождество немцы не так бдительны. Сегодня будет передача.
Лена взглянула на него, раздумывая, не ловушка ли это. С чего вдруг Войтек стал таким откровенным с ней? Он же понимает, что подставляет себя под удар, а заодно и других людей, связанных с ним.
— Я доверяю тебе, — произнес Войтек, глядя ей прямо в глаза. — Доверяю тебе и свою жизнь, и будущее. Верь и ты мне. Ты можешь это делать без опаски.
— Есть кое-что, — прошептала Лена после недолгих размышлений. — Одна карта. Немцы на ней отмечали позиции аэродромов, зенитных установок и что-то еще. Можно попробовать разобраться. Но она старая… то есть это все было летом.
После нетерпеливого знака Войтека, мол, неважно, давай скорее, Лена отвернулась и принялась расстегивать пуговки на блузке. Она не могла оставить карту в спальне, а другого потайного места так и не нашла в доме. Поэтому так и носила на своем теле ее. Только свернула еще туже и спрятала за блузкой под поясом юбки.