Привет, Афиноген

— Страшный человек, — ужаснулась Света, — улыбается, а под рубашкой топор.
Она с удовольствием глазела по сторонам, ловила оценивающие взгляды, отвечала на них рассеянной, как ей казалось, светской полуулыбкой. В зале ресторана три года назад размещалась столовая. Точнее говоря, это было странное заведение, порожденное алчной фантазией администраторов–пищевиков, которое днем называлось столовой, а вечером — рестораном. В зависимости от названия, естественно, резко менялись цены на одни и те же блюда да на столы по вечерам стелились клеенчатые скатерти и расставлялись вазочки с жесткими бумажными салфетками, по–видимому выдранными из детских блокнотов для рисования. Однако наступило время, когда выросший, окрепший в интеллектуальном отношении город не мог уже обходиться без питейно–развлекательного заведения высшей (хотя бы по видимости) категории. Два федулинских кафе–забегаловки не компенсировали отсутствие такого рода предприятия. В этих кафе можно было в случае крайней необходимости распить бутылочку сухого вина и отведать порцию желтоватых котлет с рисом под интригующим названием «федулинские люля». Не более того.
И вот однажды столовая закрылась на длительный ремонт и вскоре прекратила свое существование. Ремонт — сказано, конечно, слабо. Помещение подверглось кардинальной перестройке и обновлению, руководил которым выписанный из Москвы бородатый художник–дизайнер, хапнувший за это дело немалые денежки. К чести бородача — он получил свои рубли не задаром. Посетитель, впервые переступивший порог нового ресторана, издавал невольный возглас восторга и тут же проникался справедливой гордостью за родной Федулинск. Помещение представляло собой как бы огромную парадную залу княжеского терема. На деревянных, переливающихся блестками темноватой смолы
стенах — красочные гигантские панно, изображающие батальные сцены из жизни древних славян. Потолок — тоже деревянный, куполообразный, украшенный множеством веселящихся амурчиков, постреливающих из своих луков в посетителей; вниз с поголка на витых металлических тросиках свисали массивные деревянные люстры, утыканные лампочками в форме свечек. Поддерживался потолок четырьмя деревянными, но с более светлой полировкой колоннами без всяких украшений, если не считать маленьких черных, скользящих вверх и вниз змеек с живыми веселенькими мордочками. На паркетном, с широкими темно–коричневыми плитками полу расставлены большие, на шесть — восемь персон, и уютные, на две персоны, деревянные столы, покрытые красноватым лаком. Общий тон всего зала — красно–багрово–темный. Довершали впечатление высоко прорезанные стрельчатые узкие окошки, перевитые ажурными решетками. От кухни зал был отгорожен высокой деревянной стенкой, на которой изображен пахарь в белой рубахе до колен, одной рукой опирающийся на плуг, а другой утирающий пот с лица. Кудрявые, светлые волосы пахаря стянуты алой лентой, лукаво–утомленный взгляд направлен прямо на входящего в ресторан клиента, словно вопрошая: «Пришел
отдохнуть, браток? Давай, давай! Я бы и сам с тобой посидел — выпил, закусил, да, видишь, надо кому–то и землицу пахать».
По вечерам здесь выступал молодежно–инструментальный ансамбль «Башмаки».
Эрнст Львович, озабоченный предстоящим объяснением, не нашел ничего лучшего, как предложить выпить за их счастливую встречу.
— Мы днем уже встречались, — напомнила ему Света деликатно. — Вы еще кричали на меня из–за штанов.
Все–таки она чокнулась с Эрнстом Львовичем и отпила глоток шампанского. Тем временем на столе появились закуски: черная икра в хрустальной вазочке, семга, соленые рыжики, салат из помидоров, холодный ростбиф и почему–то яблоки в меду. Всего помногу, мясо и семга в больших тарелках. Эрнст Львович не скупился, не каждый день приходилось ему водить по ресторанам свободолюбивую Светлану. Вид аппетитной еды воодушевил его, привел в веселое расположение духа, тем более что Света, загипнотизированная обилием яств, взялась сама делать бутерброды.
— Разве я на тепя кричал?! — начал Эрнст Львович, захрустев ловко подцепленным на кончик вилки рыжиком. — Если пы я знал, что это ты глатила, язык пы проклотил.
 
Слегка обалдевший закройщик, желая потешить Светку, продемонстрировал, как бы он стал глотать язык, уминая его в глотку исколотым портновским пальцем. Получилось смешно. Свете понравилось. Она чуствовала себя в ресторане привольно, как на лесной лужайке. Оркестр грянул шейк, и через весь зал к их столику потянулся федулинский Мефистофель, дамский угодник, шофер с автобазы Митька Шуруп. Стройный, черноволосый, с затуманенными музыкой, вином и предвкушением побед ярко–синими глазами, он галантно поклонился и пригласил Свету на танец. Она отказала, смеясь.
— Позвольте, — обратился ухажер к Эрнсту Львовичу. — Вы же разрешаете вашей очаровательной внучке сбацать со мной тур вальса?
— Это не вальс, молотой человек, — нашелся Эрнст Львович. Оркестр надрывался в изуверском ритме, публика созерцала их столик. Митька Шуруп говорил громко, ему нечего было скрывать от общественности.
— Не вальс? Любопытно. Я, конечно, не Копенгаген, но в музыке разбираюсь не хуже вашего. Уверяю, полковник, это самый настоящий вальс.
Света Дорошевич нахмурилась, вытянулась над столом. Как пружинка разогнулась.
— Ступай отсюда, остряк! Послушай, Шурупище, если ты вздумаешь приставать, я тебе такой бемс устрою — надолго запомнишь.
Митька Шуруп был не из тех, которые лезут нахрапом, а из тех, которые очаровывают остроумными, приветливыми речами.
— Мадмуазель гневается, — сказал он. — Непонятно, но исторический факт. Дмитрий Шуруп разочарован.
Он ретировался.
— Вы с ним знакомы, Света? — с неумело скрытым неудовольствием спросил Эрнст Львович.
'— Кто с ним не знаком. Известный бабник. Труси болван вдобавок.
Эрнст Львович настолько удовлетворился ответом, что позволил себе внеочередную рюмку. Света о чем- то замечталась, поскучнела, но не забыла машинально набивать рот то икрой, то рыбой, то скользкими грибками. Шампанское она прихлебывала большими глотками, как воду. Эрнст Львович смотрел на нее не отрываясь. «Такая девушка счастье, — млел он. — Сможет ли только она полюбить? Я крепок, но годы прошли. Как ей доказать, что паспорт мой врет, там неправда. Правда здесь, в моих руках, в моих глазах, когда я любуюсь ее гибким телом, и ртом, и белыми щеками».
А Светка думала так: «Наверное, напрасно поперлась я с ним в ресторан. Обязательно кто–нибудь родителям скажет. Чудеса! Вот никого тут нет из маминых или папиных знакомых, а кто–нибудь обязательно донесет».
— Что с топой, Светлана?
— Наливайте, Эрнст Львович, наливайте. Ухаживайте за дамой, как положено рыцарю вашего возраста.
Она представила себя Грушенькой, гуляющей в Мокром с нелюбезным поляком, повела плечами, укутываясь в невидимую шаль, и томно сузила глаза.
— Сожжем синим пламенем нашу жизнь, Эрнст Львович! Этот вечер — он наш. А завтра, возможно, в прорубь.
— Зачем синим пламенем? Зачем в прорупь? Я серьезно хочу, по–хорошему. Поженимся. Зачем так плохо шутишь, Светлана? Хорошо, покато бутем жить. — Он склонил к ней багровое, выпуклое лицо. — Знаешь, сколько я зарапатываю? Знаешь?
— Ну!
Это холодное «ну» отрезвило закройщика.
— Я понимаю, понимаю, — поправился он. — Мы не рати денек с топой путем жить. Таким тевушкам деньги — тьфу! Они для них просто пумага. Кто хочешь, отолжит.
— Что такое вы говорите, дорогой Эрнст Львович, — она уже была не Грушенька, а светская львица из гостиной Сен — Жерменского предместья. — Вы забывае-,тесь! Нет? Старайтесь следить за своей речью и держать себя в рамках. Что значит, любой одолжит! Вы хотите оскорбить мою девичью честь? Кажется, вы принимаете меня за уличную девку?
— Света! Света! Опомнись! Вон на нас смотрят со всех сторон. С чего ты взяла, что я хочу тепя оскор- пить. Если вырвалось не то слово — не вини. Прости. Я выпил немного…
Капелька пота скатилась с носа Эрнста Львовича и юркнула в рюмку.