Привет, Афиноген
— Почему ты опоздал? — спросила, Наташа. — Хотя дело уже не в этом. Почему ты не ответил, когда я тебя спросила? Я тебя спросила, почему ты опоздал, а ты не. ответил, не удосужился. Почему?
— Наташа — синий чулок! Ну и зануда. Вот будет кому–то подарочек — врагу не пожелаешь. Честное слово! Лютому врагу не пожелаешь такую утеху.
И тут он заметил, что книга у Наташи открыта на последней странице, там, где напечатаны выходные данные.
«Милая, — подумал он, — стойкий оловянный солдатик. Будущая мать моих детей. А почему бы и нет?»
Наташа побледнела от оскорбления, но проглотила обиду, как глотают случайно сливовую косточку: жилка на тонкой шее вздрогнула и глаза зажмурились.
— Дальше? — спокойно произнесла она. — Что дальше скажешь, симпатичный парень?
Родители Наташи Гаровой были педагогами, но представляли разные научные школы. Наташа выросла среди постоянных шумных споров о воспитании гармонической личности. Мать считала, что главный упор надо делать на нравственность, ибо именно нравственные устои делают человека человеком; отец же руководствовался постулатом древних, суть которого сводилась к тому, что единственный враг человека — невежество. Оба они были людьми недоучившимися, большую часть времени потратившими на проверку тетрадей, и поэтому не умели ни о чем договориться полюбовно, с упорством маньяков доказывали друг другу очевидные истины. Из всей неразберихи своего детства Наташа вынесла убеждение, что необходимейшая черта благородного характера — хладнокровность и ледяное упорство в выяснении факта.
Легкомысленный Афиноген назвал ее «занудой». Наташа сильно переполошилась, поверила ему и готова была тут же попросить прощения, умолять о снисхождении, уверять, что она еще слишком молода и успеет исправиться, надо только дать ей срок. Но вместо этого она сказала спокойно:
— Дальше? Что дальше? — и захлопнула любимую книгу.
Афиноген вторично закинул ногу на ногу и закурил новую сигарету. Солнце вытягивало из асфальта синеватый пар. Очередь у газетного киоска укоротилась на несколько человек. Мимо прошествовал Петр Иннокентьевич с пачкой газет под мышкой. Старик направлялся в свою одинокую берлогу, где он сядет в музейное кресло и будет не спеша узнавать, что случилось в мире за истекшие сутки. Кое–где на планете гремели выстрелы, горела земля, людей травили газом, как крыс, но в России было тихо. Солдатское сердце Вер- ховодова за тридцать с лишним лет все–таки не успело привыкнуть к тишине, поэтому время от времени он откладывал в сторону газету, подходил к окну и из–за шторы с недоумением и опаской вглядывался в зеленый пейзаж федулинской улицы.
— Бывал и я в путешествии, — заговорил Афиноген, — в городе Анапе. Лежал я, Наташа, на песочке и прижигал мускулистое тело ультрафиолетовыми лучами. А рядом — упоительные шорохи Черного моря, и вокруг — женщины, женщины, все в купальниках.
— Замолчи, — сказала Наташа.
— Пойдем ко мне, Натали, — попросту предложил Афиноген, — поваляемся на диванчике, отдохнем, поворкуем.
— Не смей со мной так говорить!
— Почему?
— Не смей, слышишь!
— A-а, понятно. Ты честная девушка и все такое. Прости… Если можешь, прости великодушно. Оговорился я. Конечно, разве можно. Грех–то какой… А то пойдем? Все равно этим кончим. Не сегодня, так завтра. Уверяю тебя. Мне рассказывали более опытные мужчины. И в книжках я тоже читал.
— Я не люблю тебя, Гена, — миролюбиво объяснила она, дыша глубоко и вольно. — Тебе кажется, что люблю, а я не люблю. Презираю людей, которые говорят сальности от скуки и пренебрежения. Не хочу быть с тобой!
— Отлично! Достойный ответ. Порядочная девушка дает отлуп мерзавцу. Добродетель, как всегда, торжествует. Ура! Земля не принимает злодея. За что же мне такое счастье? Диплом в кармане, квартира, и вот — встреча с необыкновенной удивительной женщиной. Ни- таша, родимая, запиши мне свои слова на бумажке. Это моя последняя просьба. Как это ты сказала — говорят сальности от скуки и воздержания?
Наташа все–таки влепила ему пощечину, но как–то неумело и без желания, а больше по необходимости.
На звук пощечины к лавочке приблизился тайный дружинник, мужчина средних лет с непримиримым вы ражением лица, в кожаной куртке, но без красной повязки на рукаве.
— Пристаете к девушке? — поинтересовался мужчина, глядя мимо неоконченной улыбки Афиногена, — Советую прекратить!
— Вот, — с горечью заметил Афиноген, — в Феду- линске полно рыцарей, но только среди бела дня. А когда по вечерам и глухой ночью шпана безобразит — ни один гад не заступится. Еще, небось, и наган вам доверили. Есть у вас наган или нет?
— Я с тобой, остряком, и без нагана разберусь. А ну подымись!
— Это моя невеста, — признался Афиноген. — Вы ошиблись. Ступайте с богом, справедливый герой.
Наташа ехидно заметила:
— Струсил, Геша… Никакой он мне не жених, гражданин. Но вы не беспокойтесь, я сама с ним справлюсь, Спасибо вам!
Мужчина покраснел, как обнесенный подарком именинник, насупился, кивнул, отошел шагов на десять и застыл в напряженной позе. Вид его выражал готовность прийти на помощь, возможно даже с риском для жизни, в любую секунду.
— Эй! — крикнул Афиноген. — Нехорошо подслушивать. Отойди еще маленько. Иначе — открываю стрельбу.
— Надоел твой цирк до чертиков, — бросила Наташа, гибко потянулась — гремучая змея! — легко вскочила на ноги и пошагала на высоких каблуках, не оглядываясь, — цок, цок, цок.
«Свидание окончено в полдень», — незлобиво отметил Афиноген. Он следил, как гибко покачивается еще совсем близко Наташино тело, и голова его кружилась. Рот пересох от горькой жажды. Никак не удавалось ему налиться, давно не удавалось.
— Иди покурим, — окликнул он незнакомого рыцаря. Мужчина охотно приблизился и присел рядышком как раз на Наташино местечко. Произошла обыкновенная смена собеседников, и разговор пошел в ином ключе.
— Что, браток, — улыбнулся мужчина. — Не обломилось, видать?
Афиноген протянул ему пачку «Примы», полюбовался ловким движением, каким мужчина зацепил onaav три сигареты.
— Дать бы тебе по сусалам, — лениво пожалел Данилов, — не совался бы ты ие в свое дело, паренек.
Лицо мужчины по–прежнему было непримиримо, но уже с оттенком сочувствия добродушного прокурора к осужденному на полную катушку преступнику.
— Я сам кому хошь по сусалам отвешу. У меня второй разряд по дзю–до.
— Ишь ты! Тогда извини. Надо бы значок носить, не вводить людей в заблуждение.
— Девушка у тебя хорошая, парень. Редкая девушка. Мне такая не попадалась. Нет, не попадалась. Теперь поздно и мечтать. Двое пацанов у меня. Какие теперь девушки, верно?.. Рано я женился, сразу после армии.
— Промахнулся?
— Не то чтобы… Но и не попал в яблочко. Моя жена женщина обыкновенная, унылая, скриплая. Как тебя звать–то?.. Афиноген?.. Чудное имя. Скучно мне с моей бабой. Особенно по выходным. Компании дома нету. А если дома нет компании, что остается? Бельмы налить, Афиноген, только бельмы налить винищем. Пить мне нельзя, как спортсмену. Детей воспитывать? Они сами кого хошь воспитают… Старший — десять лет ему, Тимка, — утром мне сегодня замечание сделал: не кури, папа, в квартире. У мамы легкие слабые, рак может быть… Я спрашиваю, а где же мне курить, в сортире, что ли? Он, мышонок, что мне ответил: «И в туалете нельзя, ступай во двор». И лицо при этом скособочил, слова вытягивает из себя, вроде как Занозу. Тяжело, вроде, ему со мной толковать, с тупым и вредителем. Обидно. Мне кажется, Афиноген, никто меня не любит в семье. Мне кажется, я очень одинокий человек. Дай, как друг, еще сигаретку!
Он прикурил от сигареты Афиногена, затянулся с усилием, закашлялся.
— Надо бросать… Насчет дзю–до наврал я тебе, Афиноген. Нет у меня никакого разряда. В армии раза три сходил на самбо, руку вывихнули, я и бросил. Ты меня не бойся! Это я так — попугать. Вообще я смирный. Сегодня как–то по настроению вышло. Заступился. Думал, ты стиляга. Теперь сам вижу — ошибся… А это ты прав, в чужие дела соваться — поганое дело. Ты прав. И бояться тебе меня нечего.