Черный гусар (СИ)
— Также вам надлежит собирать все возможные сведения о силе противника, численности гарнизонов, силе крепостей и состоянии дорог, — негромко добавил фон Ливен. Он говорил с ленцой, поглядывая в окно, и вид имел такой, словно хотел показать, что плевать ему на все эти сведения и на всю эту Азию. Казалось, подполковник лишь поставил «галочку», где надо, и на том успокоился. Результат его не особо-то и волновал.
— Так точно, будем наблюдать! — гаркнул Тельнов. Изображая тупого службиста, он ясно показывал фон Ливену, что на самом деле про него думает. Мы с Андреем незаметно переглянулись, но мысли свои оставили при себе.
1 декабря 1867 г., отслужив молебен в недавно построенной церкви, посольство во главе с Аксаковым покинуло Ташкент. С нами ехал секретарь посла Егоров, доктор Покрышкин и переводчик, которым назначили Петра Пашино, чему я был только рад. При миссии, кроме трех десятков гусар, состояло восемь джигитов, слуги, проводники, погонщик, а также сорок верблюдов, везущих подарки, запасы еды и все самое необходимое.
Пашино* — внешний вид Пашино взят из его же книги «Туркестанский край в 1866 г».
Глава 12
Из Ташкента двадцать верст дорога шла садами, а затем побежала вдоль правого берега быстрого Чирчика, миновав укрепление Чиназ. Переправа через Сыр — так часто называют Сырдарью, держал ташкентский негоциант еврейского происхождения по имени Шарофей, который договорился с администрацией, что будет платить налог в виде десяти тысяч рублей в год. И для него подобное все равно оказалось выгодно — люди переправлялись здесь безостановочно.
Дальше начиналась Голодная Степь — неприветливой, пустынное и безводное пространство с практически полным отсутствием серьезной растительности.
В Джизаке посольство передохнуло, воспользовавшись гостеприимством полковника Абрамова. К тому же, именно тут стоял наш второй эскадрон. Мы с радостью повидались с товарищами, обмениваясь последними новостями.
Джизак выглядел уныло. Местные киргизы и сарты отличались детским простодушием, открытым нравом. Русские вызывали их интерес, особенно гусары. Понятное дело, со стороны мы смотрелись весьма колоритно. Началась зима, и гусары смерти вновь надели черную форму. Местные нас по каким-то причинам побаивались и, несмотря на любопытство, поглядывали настороженно.
По ночам подмораживало. Но у гусар нашлось замечательное средство, чтобы «согреть тело и возрадоваться душой». Оно называлось «жженка».
Во всем полку мастером по ее изготовлению считался ротмистр Тельнов. Он и ранее, в Чугуеве, Уральских и Оренбургских степях баловал нас этим напитком.
Денщики приносили металлический котелок или казан и ставили его на поднос. Многоопытный Тельнов скрещивал над сосудом две обнаженные сабли, на середину которых утверждал глыбу сахара и основательно обливал ее прозрачно-золотистым коньяком. Иной раз коньяк заменялся ромом. Понятное дело, пили мы не дорогущий французский коньяк, а кизлярский, а еще чаще использовали относительно дешевое «кузнецовское» бренди. Затем ротмистр засыпал в сосуд две растолчённые горсти ванили и поджигал коньяк, занимавшийся синеватым пламенем.
В ночи, когда от костра по лицам гуляли тени и отсветы, пламя в казане набирало силу. Трепетные огненные языки обвивали клинки и лизали бока сахарной глыбе. Сахар плавился и с шипением тёк вниз. Тельнов брал две или три бутылки красного вина и осторожно, чтобы не погасить пламени, начинал поливать глыбу, мешая смесь большой суповой ложкой.
Поднимался благородный горячий запах коньячных и винных спиртов. Некрасов не выдерживал, и первым начинал запевать, а я с удовольствием присоединялся.
Наливай, выпивай,
Чару круговую.
Зачинай, запевай,
Песню полковую
Уж кипят, не стоят,
Кони вороные.
И на солнце блестят,
Мундштуки стальные.
Марш вперед. Смерть идет,
Уж врагу навстречу.
С нами Бог. Шпоры в бок.
Смело други в сечу.
Кто не знал, не слыхал,
Наших дел победных?
Кто не знал, не слыхал,
Про гусар бессмертных?
Сидящие у своего костра рядовые гусары смотрели на нас с надеждой. Иной раз тем из них, кто накануне хорошо себя проявил и вызвал одобрение, полагался полный стакан. С другой стороны глаза таращили джигиты и проводники, шалевшие от традиций черных гусар.
Но тут песню обычно прерывали самым бесцеремонным образом. И прерывал ее Тельнов.
— Ну, орлы, хватит горло драть. Осади. Жженка готова! — громогласно заявлял он.
Стаканы мигом наполнялись. Следовали тосты — за победу, за успешное посольство, за черных гусар, и за все прочее. Жженка оказывалась крепкой и горячей, то, что надо. И здесь, в Азии, она почему-то получалась какой-то особенной. Может на нее местный сахар так влиял? Или воздух?
Жженкой угощали и посла Аксакова, и его секретаря, и доктора Покрышкина, и Пашино. Петру она понравилась больше прочих, и он всегда с большим удовольствием присоединялся к нашему костру и походному ужину. Тельнов, Некрасов, Пашино и я часто сидели у огня, слушали, как в барханах воет волк, вдыхали морозный воздух и рассказывали всякие истории. Рассказывал в основном коллежский асессор, он их знал великое множество.
Переправились через мутный и быстрый Зеравшан, впадающий в Амударью. В Самарканд, который принадлежал Бухарскому ханству, посольство прибыло 12 декабря. Перед городом нас встречал бек Кермин с многочисленной свитой. Кермин приходился младшим братом мирахура, или иначе говоря, главного конюшего, исполняющего обязанности министра иностранных дел Бухары. Всем чиновникам и офицерам вручили подарки: по куску адраса (полушелковой материи) и по одной головке сахара. Аксакову, как наиболее уважаемому, кроме того подвели лошадь с седлом и сбруей.
Аксаков отдарил бека и его приближенных халатами, серебряными часами и табакеркой с музыкой.
На поляне раскинули ковры, которые заставили различными сластями, лепешками, свежим чаем и пловом. Такой стол и сам обеденный ритуал носил название дастархан. Но вилок и ложек не дали. Посольству предоставили прекрасную возможность есть, как все приличные люди — прямо руками.
— Азиатчина! — Тельнов к еде и не подумал притронуться, лишь выпил пиалу с чаем. А посол и Пашино ели, да нахваливали. Да и проголодавшиеся гусары дважды себя просить не заставляли.
Самарканд выглядел вполне обычно. Базар, мечети, минареты, медресе, караван-сараи, бани и все прочее, что полагается крупному мусульманскому городу. Единственное на что здесь стоило обратить внимание, так на дворец, где находился трон Тимура Хромого и на еврейский квартал. Во дворец нас не пустили, а вот евреек мы увидели. У себя в квартале они ходили открытыми, и лишь выходя на рынок или в основной город к мусульманам, прикрывали лица волосяной сеткой. Забавно было наблюдать, что серьги они вдевают не в уши, а в нос*.
Бек Кермин неохотно отвечал на наши вопросы, и вообще, вел себя высокомерно. Приближался новый виток войны. Получится или нет предотвратить войну, никто не знал, но бек искренне полагал, что русские уже ее проиграли и потому уважения не достойны.
После Самарканда миновали стоявшую на возвышенности и неплохо укрепленную Катта-Курганскую крепость, которую бухарец считал неприступной.
— Если война начнется, здесь вы положите стотысячную армию, но крепость не падет! — хвастливо заметил он, обращаясь главным образом к послу.
— Всяк кулик свое болото хвалит, — Некрасов незаметно сплюнул в сторону. Да и у меня сложилось мнение, что крепость больше похожа на кучку кирпичей и невзрачных построек, а не серьезное долговременное укрепление.
За крепостью поднимались Зеравшанские высоты.
За несколько верст до Бухары нас встречал старший брат бека Кармина мирахур Иссамедин. Он оказался чрезвычайно важным и тучным мужчиной, в кашемировом халате и с саблей в богатых ножнах на поясе.
— Сабля плохой знак. Если гостям рады, то встречают без оружия, — успел шепнуть мне Пашино, прежде чем отправился переводить. Вновь состоялся обмен подарками. Аксакову передали поклон от кушбеги*, пожелания долгих лет жизни и процветания.