Настоящий Спасатель 4. Назад в СССР (СИ)

— З-а-а мн-о-й!
Войдя в помещение, мы увидели, что Шкаф и Закаев уже ждут нас внутри. Они встали при нашем появлении и поприветствовали нас
— Чем богаты тем и рады, — сказал Шматко — доставая белый хлеб, банку кильки в томате и простую вареную картошку в мундире из узелка. А еще железную банку с халвой.
— Вот, жена по-быстренькому сварила, магазины закрыты, а дома шаром покати, — как бы оправдываясь за скудный солдатски ужин.
— Товарищ прапорщик! Да это просто какой-то королевский подарок! Спасибо огромное.
Мы одобрительно загудели. Наши желудки, свернутые в узел, давали о себе знать. Голод разыгрался не на шутку. Мы понимали, что скорее всего он все домашние запасы увел у жены из под носа.
— Ну королевский или не королевский я не знаю, но надеюсь мальца червячка вы заморите. Ложка и вилка только одна. Налетай!
Он достал складной нож по типу перочинного с вилкой и ложкой.
Теплая картошка показалась необычайно вкусной, а в вместе с килькой, которую мы по одной вылавливали из банки и выкладывали на кусочки хлеба, ощущалась нереальным деликатесом.
Когда мы закончили Шматко сообщил:
— Бодров, Шевченко! Решение принято, десять суток, ареста, товарищи бойцы.
— За что? — удивились Зокоев и казах
— Было бы за что, так вообще — убил бы.
— Может мы сами товарищ прапорщик порешаем с этими товарищами, без ареста? — спросил я.
— Нет, задача командира выполнять боевую задачу, при этом всеми силами и средствами беречь жизни и здоровье бойцов, чем я занимаюсь.
— Отставить разговорчики.
На следующее утро после зарядки и завтрака нас с Шевченко вызвали в штаб, а потом повезли колхоз имени Свердлова,в кузове «шишиги» — шестьдесят шестого «Газона» с черными пластиковыми маскировочными накладками на фарах.
Там, в колхозе, который был подшефной территорией нашей учебной части мы должны были отбывать свой арест.
Шматко нам намеренно ничего не рассказал о колхозе и условиях содержания, только с серьезным видом сообщил, что там не курорт, и нам нужно вести себя мужественно, не позорить часть, достойно переносить тяготы армейской службы. Мол, приедете сами все увидите, как люди от зари до зари жопами в верх в поле трудятся. Но посоветовал на легкую работу в поле не рассчитывать.
Поэтому мы морально готовились участвовать в сельхозработах. Начали гадать, что же скрывалось за туманными рассказами Шматко о колхозе и что же нам придется там делать десять дней.
Серега к моим предположениям о том, что нам поручат вычищать навоз из коровников отнесся стоически и сказал, что Гераклу тоже пришлось таскать дерьмо в Авгиевых конюшнях, не чищеных тридцать лет.
Ехали мы не одни. В кабине вместе с матросом-водителем ехал офицер — старший лейтенант с Флота.
Перед самым отправлениям, к нам в кузов подсел парнишка лет двадцати двух: старшина, служивший сверхсрочную, прибывший в нашу часть с какими-то особыми поручениями из штаба округа, о которых он не особо желал распространяться.
Зато он выведал у нас все про наш арест. Он не бывал в колхозе, в который нас везли, но зато всю дорогу в красках рассказывал нам с Серегой, как сам загремел на губу на десять суток.
— На второй год службы, когда я еще служил срочку, пошли мы с кентом в самоволку. Все это в первых раз. Кровь молодая, играет, потянуло нас до местных поселковых девчат. До них, до девчат,километра четыре по полю. Дело было в пятницу, а значит в поселке в клубе танцы. А надо сказать, что это была моя первая самоволка. До этого я из части не бегал. Нашли место поудобнее пониже, перепрыгнули, как понимаете через забор, вылазим из кустов на тротуар, а на встречу комдиз с женой прогуливается. Ёкарный бабай! Мда вот это попадалово!
Старшина открыл рот и закатил глаза к небу.
— Представляете? Он вальяжно так подходит и радостно нам с кентом объявляет, что мы допрыгались. Мать моя — Родина, а я большевик. Сходили ублюдки на блюдки. Понял я, что гарнизонная губа по мне плачет. А про нее разные слухи ходили. Ну, короче, Комдив говорит, что кто хоть раз сидел на гауптвахте выходит оттуда другим человеком и знает, что это место, где есть время задуматься о вечном, раскаяться в содеянном проступке и почувствовать себя в роли арестанта.
  
Наша «шишига» идя по проселочной дороге, раскачивалась из стороны в сторону, и когда мы наезжали на ухабы, то подпрыгивали и касались головой аж до самого тканевого потолка, несмотря на то, что сидели на лавках.
— Ну так вот, привезли нас вечером с Саньком, моими кентом, на «губу». Помню, как радостно меня оформляли, называя при этом нас «преступниками». Я такого никогда не слышал, чтобы военнослужащих называли так. При оформлении начальник караула так и сказал — ничего мы этих сволочей и бандюг здесь быстро перевоспитаем… Выйдут абсолютно новыми людьми.
Потом меня «разоружили» — отобрали ремень, забрали личные вещи и отвели в общую камеру, где нас дружелюбно встретили ещё двое арестантов. Ништяк, думаю. Обстановка нормальная.Раз люди живут и улыбаются, значит и тут жить можно. Везде радостно встречают.
Но не тут-то было.Вечером произошла смена караула и начкара. Состоялось построение арестантов и знакомство с новым начальством.
Им оказался старший лейтенант Сиволапов, который и на самом деле выглядел как огромный медведь — здоровый и грозный. Он ходил заложив большие пальцы за ремень. А у него за спиной два автоматчика с каменными лицами стоят.
Спрашивает нас за что получили десять суток ареста? Только я рот раскрыл, слова не успел сказать про самоволку, он тут же меня прерывает и сообщает, что я обратился не по уставу и накидывает мне еще двое суток ареста. Я хотел было возразить, но он мне еще двое суток добавил.
Дисциплинарное взыскание. Хоть стой, хоть падай. Вот блин! Так в первые день я себе срок на сорок процентов удлинил получается.
Ладно, думаю хрен с ним, выживу, как-нибудь. Вечером нас совсем не кормили, потому что нас после ужина привезли.
Объявили отбой. Первая ночь в камере. Получив грубо сбитые деревянные щиты, которые все называли почему то «макинтошами», и которые заменили нам кровати, мои сокамерники мгновенно дико захрапели. Постели никакой.
А мне на них лежать неудобно. Бока больно мнут, холодно. Короче я совсем не спал, не знаю как в утра дождался. То ли от этого немыслимого по выдаваемым трелям храпа, то ли от пережитого, то ли от того, что в ковбойских фильмах макинтошами гробы называли.
А еще меня за самоволку совесть мучила. Я лежал и думал — что сам виноват, не полезь я через забор к мифическим бабам на танцах, я бы спал сейчас в нормальной солдатской кровати, которая на тот момент казалась колыбелью.
Вообщем под самое осознал я через занозы, болящие ребра, выпирающие кости всю тяжесть совершенного проступка.
Конечно, «губа» плохое место. Но просто так туда не попадают.
Без гауптвахты наша Армия и Флот точно существовать не могут. Солдаты народ молодой горячий их поведение как говорится, зачастую нуждается в корректировке. Мне лично ясно, что всегда будут солдаты, нарушающие дисциплину, творящие всякую хрень. Что делать с солдатом, самовольно ушедшим из части за бабами, как я или нажравшимся спиртяги и разгуливающим по части бухим, то есть в алкогольном опьянении?
В тюрягу же не посадишь, реальный срок не дашь же? Да и незачем, это по дурости все, без умысла злого бывает. А вот «охладить» пыл, прочистить мозги и прийти в себя «губа» часто помогает.
Если человек не идиот, то он реально исправляется. Во время отсидки на «губе» запрещалось курить, разговаривать и днем спать в камерах. Все передвижения вне помещения камеры только под контролем конвоя.
Если на улице, это два человека с автоматами. Все действия — умывание, приём пищи, туалет Тоже осуществлялось под непрерывным контролем конвоя, что создавало не совсем приятные ощущения постоянного присутствия посторонних людей в личной жизни.
Начкар два раза свои требования не повторял. Конвойные вообще не церемонились, отношение к арестантам было одно — лишнее движение расценивалось, как нарушение дисциплины.