Лживый язык
— Не скули, как дитя малое, — проговорил он, занося окровавленный нож над головой и подступая к моему распростертому телу.
Здоровой ногой я ударил старика в пах. Гримаса боли исказила его лицо. Он согнулся пополам, будто внезапно весь сдулся. Ухватившись за стоявший рядом стул, я поднялся с пола и, волоча раненую ногу, заковылял к его столу. За мной тянулся кровавый след.
Крейс, все еще хватая ртом воздух, повернулся ко мне. Я увидел в его глазах маниакальный блеск. Он опять занес нож над головой и шагнул ко мне.
— Гордон… Гордон.
— Молчи.
— Но… Гордон… остановитесь… одумайтесь…
— Ах ты, гаденыш!
— Пожалуйста… Крейс… остановитесь…
Выбора у меня не было. Я нажал на спусковой крючок. Звук выстрела отозвался в моем теле. Первая пуля ударила в шкафчик с раритетами. Чаша с изображением Ганимеда и Зевса разлетелась на тысячи мелких осколков, керамическая бутыль в форме створчатой раковины разбилась вдребезги. Я выстрелил еще раз и опять неудачно. Пуля раздробила курильницу и белую мраморную плиту с рельефным изображением Муция Сцеволы, потом расколола стоявшую на сундуке мраморную урну, в которой Крейс прятал свой пистолет. Он повернул голову, оценивая ущерб, и вновь пошел на меня.
— «Е a colui per me solo si ascrive, — произнес он, продолжая цитировать изречение. — Del Biasmo il suono ond'a costei si dona de la Gloria le palme e la corona». Однажды я уже переводил это вам, но позвольте помочь еще раз. Я ведь понимаю, что сейчас обстановка не очень благоприятна для занятий переводом. «Я — та, кого жаждет каждый человек в мире, ибо благодаря мне люди живут после смерти».
Крейс приблизился ко мне еще на один шаг.
— «И если порок стремится лишь к тому, чтобы обрести награбленное, а добродетель ратует за благородную империю, я — бесчестие для первого и слава — для второй», — сказал он.
— Гордон… назад. Вы же знаете, я не хочу это делать.
Мои ладони увлажнились от пота, пальцы дрожали.
— В самом деле? Вы уверены? Разве не об этом вы всегда мечтали, не это всегда было вашим сокровенным желанием — убивать людей?
— Гордон…
— «Порок я клеймлю позором, а добродетели дарую почет, пальмовую ветвь и корону».
Крейс уже находился почти рядом со мной, мог бы дотронуться до меня, потому, едва он произнес последнее слово цитаты, я, целясь прямо в него, спустил курок, дав выход напряжению, что скопилось во мне за последние месяцы. Пуля пробила его грудь, рядом с сердцем. Крейс стал заваливаться назад. Его лицо исказилось, но не в агонии; скорее, это было выражение любви. Он зашатался, словно пьяный, и, пытаясь удержаться на ногах, стал хвататься за все, что попадалось под руки: за спинку стула, за край стола и, наконец, за шкафчик со своими сокровищами, большинство из которых теперь были уничтожены. Он посмотрел на меня, мимо меня, улыбнулся и потом повалил шкафчик со всем его содержимым на себя. На его ночной сорочке расползалось пятно крови, словно распускающийся бутон зловещего цветка. Я нагнулся к нему, убрал осколки с его тела.
— Гордон… простите, — сказал я, выронив пистолет на пол.
Он с благодарностью посмотрел мне прямо в глаза, что-то беззвучно произнес. Кровь появилась на его губах и, пузырясь, потекла по подбородку, голова безвольно упала на бок. Он был мертв.
Я обвел взглядом разгромленный кабинет. Пол был усыпан осколками стекла и керамическими черепками, в воздухе стоял запах пороха. Из пулевого отверстия на груди Крейса продолжала сочиться кровь, образуя под ним лужу.
Я попытался встать, но боль в ноге парализовала меня. Ухватившись за угол шкафчика, я поднялся. Из раны на ноге, похожей на безобразный вишнево-красный ротик, струилась кровь и смешивалась с лужей крови Крейса на полу. Я уже чувствовал слабость и тошноту, меня била дрожь, каждое движение, даже самое незначительное, казалось, порождало скрытое противодействие — вибрационное эхо, от которого я сотрясался всем телом. Ковыляя, я покинул кабинет Крейса и через его спальню медленно добрался до ванной, оставляя за собой кровавый след. Руками, покрытыми порезами и царапинами, я поднял правую ногу, поставил ее в ванну и включил холодную воду. Жгучая боль разлилась по всему телу, едва вода коснулась раны. Чтобы не закричать, я вцепился в край холодной ванны. Вода окрасилась в красный цвет.
Затем я сдернул с вешалки белое полотенце, туго обмотал его вокруг лодыжки и закрепил конец булавкой, найденной в шкафчике с аптечкой. Я попытался идти, перенося тяжесть тела на левую ногу. Первый шаг был мучителен, так что я едва не согнулся от боли, но мне все же удалось, хромая, выйти из ванной и доковылять до портего. За окнами сверкала молния, над городом гремел гром, вода в канале бурлила.
В портего я остановился перед гравюрой Баттисты дель Моро «Аллегория Славы», стал внимательно рассматривать фигуру Славы, возвышающуюся над олицетворениями порока и добродетели, под которыми было начертано то самое изречение, что цитировал мне Крейс. Что он сказал? Что мне необходимо помнить что-то об этой гравюре. Я вспомнил наш первый разговор об этом произведении. Крейс тогда упомянул, что Слава отдает предпочтение порочному сатиру, а не идеалу добродетели в образе женщины. Разглядывая гравюру, я заметил, что из-под рамы, внизу, с правой стороны, что-то торчит. Это был уголок конверта. Я вытащил его и увидел на нем свое имя, написанное рукой Крейса. Внутри лежал лист белой бумаги, на котором, тоже рукой Крейса, была написана всего одна загадочная фраза:
«Если хочешь найти рукопись, сначала отыщи солнечную музу».
О чем это, черт возьми? Что за игра Крейса? Зачем ему надо было, чтобы я нашел неопубликованную книгу, которая фактически погубила его писательскую карьеру? Я вспоминал беседы, которые мы вели с ним последние несколько месяцев. Солнечная муза. Я заковылял по портего, глядя на окна, пытаясь вспомнить, как выглядит холл днем, когда его заливает свет. Эта фраза намекает, что мне следует искать какое-то конкретное место, на которое падают лучи солнца? Образ музы символизирует вдохновение, но значит ли это, что я должен найти такой уголок, где Крейс настраивался на творческий лад? Я вернулся в его спальню, прошел в его кабинет. Он лежал на полу, в неестественной позе. Это было шокирующее зрелище, меня едва не стошнило.
Я проверил шкафчик, стоявший у его кровати, но не нашел там ничего, кроме грязного носового платка и стопки книг. Хромая, я вернулся в портего, и вдруг у входа в гостиную меня осенило. Какой же я идиот! Я развернулся и пошел вдоль стены, ища гравюру из книги Франческо де Лодовичи «Триумф Карла». Все это время отгадка смотрела прямо на меня — поэт, преклонивший колена перед своим заказчиком; над ним сияет вдохновляющий образ музы в виде солнца. Я отделил раму от стены. На пол упало еще одно письмо.
Оно было адресовано мне. Я вскрыл конверт, едва не разорвав само письмо, и прочитал послание Крейса.
«Вы уже на шаг ближе. Ответьте, кто написал, что узник в Sala del Tormento терпит „такие муки, что его суставы на некоторое время расчленяются“?»
Я мгновенно понял, на какое произведение ссылается Крейс. Это была книга, которую он читал в тот день, когда я переехал жить в его палаццо, книга, заставившая его смеяться, книга о человеке, который посетил Венецию несколько столетий назад и, как говорят, привез в Англию первую вилку. Но как она называется? Неужели я забыл? Проклятье. Я ясно помнил, как тогда Крейс сидел в своем кресле и перед ним на столе лежали две книги в красных кожаных переплетах с золотым тиснением на корешках. И все же: как она называется? С досады я ударил кулаком по одной из висевших на стене гравюр, разбив стекло, под которое она была вставлена. Потом я вспомнил, что в моем блокноте есть запись о том дне. Я был уверен, что упомянул название книги в своих заметках.
Все еще ощущая в ноге жгучую боль, я поспешил в свою комнату. Там я включил свет, выдвинул ящик стола и достал стамеску. Опустившись на колени, я вырвал деревянную половицу, под которой находился тайник, развернул пластиковые пакеты, в ярости разрывая их, схватил свой блокнот. Стал листать его, пока не нашел заметки о моих первых беседах с Крейсом. Слова плясали у меня перед глазами, когда я пробегал взглядом даты, ища запись о первом дне пребывания в доме Крейса, быстро переворачивал страницы с изложением содержания наших бесед, подробностей, касающихся моей жизни до приезда в Венецию, планов на будущее. Наконец я нашел то, что искал. Я действительно записал заглавие книги. Ее автором был Томас Кориат, а называлась она «Непристойности Кориата».