Лживый язык
Немало напуганный, я подошел к этой женщине и увидел, что стены в холле и на лестнице ее дома увешаны черно-белыми фотографиями, на которых она запечатлена в разных позах и образах.
— Теперь показывайте.
С виноватым видом я показал спрятанный за спину фотоаппарат. Я был вынужден рискнуть, надеясь на то, что она не знает Крейса и не имеет контактов с его издателем. Ведь если до Крейса дойдет слух, что я навожу о нем справки, плакали и мой проект, и мое будущее.
— Я просто собираю материал… о человеке, который жил здесь когда-то, — пробормотал я.
— Так вы не из желтой прессы? Досадно. А я то уж думала, что кто-то пытается возродить мою угасшую славу, если не сказать больше.
Я рассмеялся, настроение у меня поднялось. Я понял, как глупа и непродуктивна была моя недавняя попытка заняться литературным чревовещанием. Нужно держать себя в руках, сказал я себе. Нельзя так теряться.
— Вы дадите объяснения или так и будете стоять, как глухонемой?
— Ой, простите, конечно, — опомнился я. — Я собираю материал по поручению Гордона Крейса, он раньше жил в этом доме. Вы, наверно, его не знаете, но…
— А вот здесь вы ошибаетесь. Не стоит делать поспешных выводов…
— Простите, вы говорите, что знали его? — надтреснутым голосом спросил я. — Как так?
— Ага, я пробудила у вас интерес, верно? — В глазах женщины блеснул безумный огонек. Было видно, что ей нравится эта игра — поддразнивание, притворство. — Ну что вы так переполошились? Не лично, конечно, если вы это имели в виду. Я слышала о нем. Не далее как несколько месяцев назад, кажется…
— Да?
— …ко мне в дом явилась гостья. Она пишет биографии…
Стерва. Все-таки не успокоилась.
— Лавиния Мэддон? Так ее звали?
— Да, кажется, — кивнула женщина. — Вы сказали, и я вспомнила. А что вы так разволновались? Какое вам до этого дело? И вообще, для чего вы снимаете здесь?
Я понизил голос до заговорщицкого шепота, так как видел, что ей нравится драматизировать.
— Понимаете… миссис?..
— Мисс… мисс Дженнифер Джонсон.
Она выжидающе смотрела на меня, надеясь, что я вспомню ее имя. Повернув голову, показала на портреты на стенах. Я кивнул в свою очередь, притворившись, будто знаю, кто она, — точнее, кем она была.
— Видите ли, мой работодатель мистер Крейс, писатель, очень обеспокоен тем, что кто-то разузнает о его прошлом. Он против того, чтобы писали его биографию, и готов пойти на все, чтобы воспрепятствовать этому. А та дама, Лавиния Мэддон, пошла наперекор его воле, и он намерен ей помешать. Зарубить на корню ее идею, как он выражается.
— Да, понимаю. Но зачем вы фотографируете, на что вам эти снимки?
— О, из чисто сентиментальных соображений. Ему дороги воспоминания об этом доме, и он просто хотел, чтобы я сделал несколько снимков для него лично. Так что не беспокойтесь. Однако позвольте узнать, та дама спрашивала вас о чем-либо? Что ей было нужно?
Мисс Джонсон молчала — выдерживала паузу, так сказать, как, вероятно, когда-то делала, играя в каком-нибудь второсортном спектакле или телесериале. Ее взгляд был устремлен в далекую точку на горизонте, отекший палец она поднесла к своим полным красным губам.
— Припоминаю, она спросила, знакома ли я с Крейсом, известно ли мне, что произошло здесь когда-то. Я не поняла, о чем она говорит, и она упомянула что-то про самоубийство. Думаю, она старалась пощадить мои чувства, но я в итоге узнала у нее все. Честно говоря, мне плевать, что какой-то глупый педик окочурился в моей кухне. Она спросила, можно ли осмотреть дом. Мне она показалась учтивой, порядочной женщиной, живет она в фешенебельном квартале, как мне помнится, и я подумала, почему бы ее ни впустить. Вообще-то, мне ее общество пришлось по душе. Некогда у меня было много друзей, а теперь…
— Что еще? Вы сообщили ей что-нибудь? Или, может, она сама что-то нашла?
— Нет, ничего такого. У нее с собой был блокнот, крошечный совсем, и миленький золотой карандашик. Она что-то записала несколько раз, а потом ушла. С тех пор не давала о себе знать. Надеюсь, я не навлекла на нее неприятности, она была ко мне ужасно добра. Купила бутылку джина. Так трогательно. Вы ведь не рассердитесь на нее, нет?
— Ни в коем случае. Я просто хотел оценить ситуацию, посмотреть, как далеко все зашло, только и всего. Хотя, возможно, мне придется встретиться с ней. Чтобы разобраться, что к чему.
— Но вы ведь не сошлетесь на меня? Не надо, очень вас прошу.
— Конечно нет, мисс Джонсон. Но если мне понадобится еще раз прийти сюда, может, посмотреть дом, вы не будете против?
— Нет. Если угодно, можете прямо сейчас зайти и посмотреть. Я угощу вас…
Я сказал, что тороплюсь и, вполне вероятно, вернусь позже. Я записал ее телефон и ушел, а она так и стояла перед фотографиями некогда сыгранных ею персонажей, которые, возможно, были даже более реальны, чем сама эта женщина.
* * *Наблюдаю. Стою на улице и наблюдаю. Вечно наблюдаю и жду. Дом, в котором она жила, был высокий, величественный, с лепниной на фасаде — роскошное нарядное здание с двумя колоннами по обеим сторонам парадного входа. На втором этаже — балкон, на котором один из жильцов поставил две кадки с лавром благородным. Посреди квартала, ближе к его западному концу, в окружении деревьев и кустарников — теннисный корт, еще один символ шикарной жизни, в которой мне было отказано. Впрочем, теперь уже ненадолго. Я был полон решимости обеспечить себе завидное будущее.
Я достал свой блокнот, вынул из него письмо Лавинии Мэддон и уточнил адрес: Итон-сквер, 47а. Я просто хотел задать ей несколько вопросов, и только. У меня не было дурных помыслов. Пожалуй, просто еще раз изложу ей позицию Крейса — учтиво, но твердо, думал я. Скажу, что приехал в Лондон по делам мистера Крейса и решил заодно нанести ей визит. Однако не сочтет ли она меня чудаком, если я заявлюсь к ней вот так, без приглашения? И вообще, впустит ли она меня? В конце концов, ее может не быть дома и даже в Лондоне. Может, лучше сначала позвонить ей? Да, так и сделаю. Я опять вынул ее письмо и набрал номер, указанный на оттиске в верху листа. После четырех гудков включился автоответчик. Голос у нее был звучный и сильный, выдавал в ней уверенную в себе аристократку: хочу я оставить сообщение для Лавинии Мэддон, назвать свое имя и телефон, указать время, когда можно позвонить? Только я собрался заговорить, как увидел идущую по тротуару женщину. Я прервал соединение и стал наблюдать за ее приближением. Я был уверен, что это Лавиния Мэддон.
Высокая, стройная брюнетка; блестящие волосы, безупречная прическа; одета безукоризненно, с изыском: строгая темно-серая юбка, пиджак такого же цвета, накрахмаленная белая блузка, гагатовые бусы. Когда женщина подошла ближе, я заметил, что она погружена в раздумья: ее тонкие губы были плотно сжаты, в умных глазах застыла сосредоточенность. В одной руке она несла на вид дорогой черный портфель из мягкой кожи, в другой — книгу. Я знал, что уже видел это обложку: сделанный в стиле кубизма портрет трех мальчиков, стоящих вокруг учителя, — уродливое сочетание красных и черных линий. Я прищурился, пытаясь прочитать название, хотя догадывался, какая это книга. Название прыгало у меня перед глазами, буквы сливались, перетекали одна в другую, словно ртуть. Перед домом женщина остановилась, подняла портфель к груди. Доставая ключ, она положила книгу на портфель, буквы на обложке перестали плясать, и я прочитал название: «Дискуссионный клуб».
Я почувствовал, как что-то ужалило меня внутри. Я не мог позволить, чтобы она вставала на моем пути. Не теперь, не после всего того, что я сделал, ради чего работал. Иначе какая у меня альтернатива? Какое будущее? Если я не издам биографию Крейса, мне придется вернуться в Англию несолоно хлебавши. Жить дома с родителями. Ругаться с отцом. Бесконечно вести разговоры о том, что произошло. Отчаянно пытаться найти второсортную работу. Мучить себя мыслями и невыносимыми воспоминаниями об Элайзе.