Попаданка для Наместника Смерти (СИ)
«Ах, сударыня! У вас такие красивые глаза!», — доносится под звуки венского вальса. «Благодарю! Это было так мило! Ах, сударь, у вас такая пушистая задница!», — обмахивалась веером красавица. «Ну вы же ее еще не видели!», — удивляется аристократичный красавец. «Мне тетушка говорила. Если не знаешь о чем говорить, то говори о погоде или пушистой заднице!», — вздохнула скромница, прячась за веером.
Сейчас я буду прятаться за шторкой. Интересно, почтальонам полагается успокоительное?
— И за то, что насрал на… мой… — я уже начинала запинаться. — С-с-свитер…
Мужик в кресле зашевелился. Я точно не ошиблась? Точно?! А вдруг?!
— Извините, но тут так написано. Я вам ни в коем случае не осуждаю, — оправдывалась я, чувствуя неловкость. — Я редко бываю в высшем свете… Ну как редко? Никогда. Поэтому не знаю, может там так принято… выражать … свое негодование по поводу… Эм…
Кто-нибудь! Возьмите ружье со стены и пристрелите мою фантазию.
Я живо представила картинку. Изнеженный аристократ гневно смотрит на жену, которую застал с садовником в саду. И они там явно не картошку копали, и не помидоры подвязывали… «Ах, сударыня! Вы меня разочаровали!», — произносит он холодным аристократичным голосом. «Меня тоже!», — уныло замечает садовник, застегивая штаны. «Вы оскорбили меня своим присутствием!», — холодно произносит аристократ. «Где? В вашем доме, или в вашей жене?», — замечает скромный мускулистый садовник. Аристократ гневно идет в комнату, находит платье жены, снимает штаны и… «Сударыня, полюбуйтесь! Это выражение моего неудовольствия!», — изрекает он, показывая на свежую кучку… Ой!
— Простите, — смутилась я, заметив, что перестала читать. — Извините… Просто… Так! На чем я остановилась? Эм… Я помню, как дала тебя неделю. А потом ты приполз… Весь раненый, несчастный. Я тебя выходила… Помню, как ты ползал по мне… Как водил по лицу своим хвостиком…
Я уже слишком много знала про эту личность с перстнем. Слишком много! И про то, что как мужик он так себе…
Удивляло ли меня? Эм… Ну не совсем. У каждого свои причуды. Если брать в пример моих соседей, то это еще так, ерунда. По вечерам она квасила капусту. Он просто квасил. Все звали его Квасилий Федорович, а ее Квасилиса Петровна. И никого уже не смущало, если, случайно открывая двери, ты видишь Квасилия без штанов. Он мог лежать прямо на лестничной клетке, не доползя до «тук-тук, я в домике!» буквально полметра. Но всегда строго головой на север. Видимо, когда-то они мечтали об одиноком домике в поле. Поэтому все делали громко и шумно. Настолько, что Петюня с первого этажа спрашивал маму: «А посему Тетя Квася блеет хомяка! Ему зе холодно!».
Ой, я опять зависла! Так-так! Тут еще немножечко осталось!
— И терся об меня… — мужественно продолжала я, сглатывая нервы. — Я очень по тебе скучаю, мой любимый… Так скучаю, что словами не передать… Я бы все отдала за то, чтобы ты снова был рядом… Целую, твоя Ж.
Я помолчала, как бы давая понять, что чтение закончено. У меня горели уши. Они, видимо, были непривычны к чужим секретам. Что делать дальше с письмом я не знала. Наверное, нужно его отдать…
Как неловко! Я подошла к креслу и протянула письмо. Голова повернулась в мою сторону. Ему на вид было под сорок. О возрасте напоминали только несколько тонких морщин на лбу и седая прядь волос, заблудившаяся среди темных прядей. Она всем видом намекала, что она тут случайно. И что как мужик я еще вау-вау-вау…
Я почему-то безотрывно смотрела на эту прядь. Это смотрелось как-то … интересно и слегка странно. Холеное лицо, тонкий «аристократичный» нос с хищными крыльями мне тоже нравился. Глаза у него напоминали чай. Не крепкий, нет. Средний. С чаинками.
Словом, все в нем выдавало … «Породу!», — вспомнилось мне странное, и всегда казавшееся неуместным, слово. Если бы я сравнивала его с собаками, то это был бы датский дог. Причем, «датским» он становился сразу, стоило ему войти в помещение, где была бы хоть одна не слепая женщина.
Темные брови поднялись и вопросительно изогнулись.
— Это вам, — протянула я дрожащей рукой письмо. И тут же вспомнила про вежливость. — Примите, уважаемый Маркиз!
«Не забудь про реверанс!», — послышался внутренний голос. — «Маркизы любят реверансы!».
Взгляд, который я поймала на своей руке, заставил меня неловко сглотнуть.
— Я честно-пречестно обещаю, что никому ничего не расскажу! Ни про ваши пушистые бубенчики! Ни про обкаканный свитер! — вздохнула я, обещая себе хранить тайну до конца своих дней.
Взгляд, скользнувший вверх, заставил меня слегка вздрогнуть. Что-то в глазах Маркиза намекало, что «конец моих дней» наступит вот-вот.
— Я вам торжественно клянусь, — убеждала я, вспоминая правило: «Разнести все письма!». — Что никому ничего не скажу! Я уже забыла то, о чем читала! Знаете, у меня столько писем!
Мне пришло в голову потрясти сумкой.
— Так что я уже … того, — улыбнулась я ободряющей улыбкой. — Забыла! Извините, если что не так и …
Я сунула ему письмо, растянула руки в неуклюжем реверансе. И стала стратегически отступать. Меня провожали таким взглядом, что в голове промелькнуло то, что сделал подлый и жестокий граф со своей молодой женой на сорок шестой странице дамского романа.
А еще взгляд намекал, что для этого жениться вовсе необязательно.
— Пардоньте, — снова растянула я руки в призрачном реверансе, как вдруг послышался … дзень! Я случайно, локтем задела красивую статуэтку в виде птички.
Она слетела с каминной полки и звоном битого фарфора намекнула, что она дочь пингвина и страуса.
— Простите! — занервничала я, поддаваясь панике. — Я все уберу! Извините еще раз!
Я снова попыталась сделать реверанс, отступая к двери. Мне приходилось слышать, что работа почтальона опасна и трудна! Подлые домофоны, злые собаки, вредные старушки. Меня утешало лишь то, что я ни разу не слышала про изнасилованных и убитых почтальонов.
— Смотрите, чтобы она не сделала еще один реверанс! А то у нас дом сложится! — послышался небрежный голос за спиной. Я обернулась и увидела черного кота, вылизывающего свою лапу.
— Ладно-ладно, так и быть… Прощаю… Надо будет ей присниться, что ли? Ну-да, ну-да! Опять разревется в подушку! Будет рыдать! И так каждый раз! — замер кот, глядя на меня желтыми глазами. — Ненавижу, когда женщины плачут!
— Кот разговаривал! Г-г-говорящий кот! — я пыталась поверить своим ушам. — К-к-кот говорит!
Я с удивлением посмотрела на кота, а потом повернула голову в сторону господина. Он подпер рукой подбородок и хрипловато выдал: «Мяу!».
И тут до меня дошло!
— Так, значит… Ой! Простите! Как неловко получилось! — нервничала я, почему-то размахивая руками и пытаясь подобрать слова. — Так это вы… Маркиз?
— Собственной персоной! — зевнул кот. — Да, когда-то меня звали Маркизом. Но это заблуждение! Что можно хотеть от женщины, начитавшейся романов! У нее даже попугая звали Герцог! Вкусный. Но я все оформил, как несчастный случай.
— Значит, письмо было адресовано вам! — смутилась я, обещая будущем обходить этот дом десятой дорогой, ползком с ветками в голове. — Простите, великодушно! И как к вам … эм… обращаться?
— Нежно… Меня зовут Сальвадор, — вздохнул кот, сладко потягиваясь.
— Дали? — спросила я, первое, что пришло на ум.
— Ну в какой-то мере я художник. И разукрасить могу! Такие шедевры пишу на тех, кто пинает меня! — намекнул мне кот.
— Еще раз простите великодушно, уважаемый Сальвадор Недали, — замялась я, прижав к себе сумку с письмами. — И вы тоже, простите… Письмо привело меня сюда… и…
Я стала отступать к двери.
Котяра подошел к роскошному креслу, выгнулся и вцепился в него когтями, как вдруг замер под пристальным взглядом … я так понимаю, хозяина?
— Ну не смотрите так, Ваше Сиятельство! Я — всего лишь кот! — исправился кот, тут же спрятав когти и начиная умываться. Словно ни в чем не бывало.
Я нащупала ручку двери, чувствуя, как полыхают мои уши. Стоило мне вылететь в коридор, я тут же приложила руки к щекам. Мама!