Свободен - 2 (СИ)

— Ну, слава богу! Я чуть с ума не сошёл, — прижимает он меня к себе, словно всю жизнь искал. Но это только до того, как он практически заносит меня в квартиру.
Там его взгляд вдруг меняется и становится темнее, чем самые тёмные из пятидесяти оттенков серого, когда он смотрит на мою щёку.
— Где? Ты? Была?
И строгость, с которой Артемий Грозный не ждёт, а требует ответа, первый раз меня задевает.
  
Глава 8
 
— В магазине, — поворачиваюсь я к зеркалу в прихожей и с удивлением обнаруживаю на лице чёрный мазок.
«Ну чистый спецназ в боевой раскраске, — тру я щёку как ни в чём не бывало, хотя затылком чувствую тяжесть взгляда моего Тирана. — Испачкал меня своей «сажей», значит, шутник?»
— Три часа?
— Я гуляла, воздухом дышала, — разуваясь, загораживаю я собой брошенный на пуфик пакет, чтобы Артемий Суровый в него ненароком не полез. — Или мне уже из дома выходить нельзя?
— А зачем отключила телефон? — помогает он мне снять пальто, но ледяной голос не становится теплее.
— Он сел, просто сел, — что-то достало меня оправдываться. И я вытаскиваю из кармана, и молча вручаю ему «сдохший» аппарат. Собственно, на этом я считаю разговор законченным. Но мой Ревнивый — нет.
— Ничего не хочешь мне больше сказать? — идёт он за мной до гардеробной.
— А ты мне? — стягиваю я с себя свитер, мельком глянув в зеркало.
«Неужели и правда у меня такой непрезентабельный вид, что меня прямо ни в одно кафе бы не пустили? — до сих пор скребутся в душе кошками отголоски дурацкого разговора с Захаром.
— Я раз сто позвонил. Всё бросил и приехал. Опросил консьержку. Посмотрел записи с камер наблюдения. Я чуть с ума не сошёл. Уже хотел тебя разыскивать. И ты мне в ответ: «в магазине». И это всё? — стоит он Утёсом Оскорблённой Добродетели, пока я переодеваюсь в домашнее.
— А я отмыла всю квартиру. Перестирала ворох белья. Погладила два вороха. И пошла в магазин за продуктами, чтобы у нас был ужин. Я много чего хочу сказать тебе, Артём, — подойдя вплотную, застёгиваю я под самое горло замок кофты. — Но не говори со мной, пожалуйста, таким тоном.
— А каким? — идёт он за мной по пятам. — Каким тоном я должен с тобой говорить, когда где-то у нас под окнами, если мне не изменяет память, ошивается твой бывший, а ты шлялась неизвестно где три часа.
Я разворачиваюсь быстрее, чем он успевает сообразить. И пощёчина звучит звонче, чем я собиралась её залепить. И его голова дёргается сильнее, чем я рассчитывала.
Внутри я испуганно замираю, сама от себя не ожидая такой выходки. Но голос у меня даже не дрогнул:
— Это за «шлялась», — забираю я у него из рук свой телефон. И воткнув его в зарядку на кухне, начинаю выкладывать на стол продукты из пакета, пока Тот, Кого Я Вижу Первый Раз так и стоит в проёме двери между кухней и прихожей, молча, с алеющим на щеке пятном.
А у меня в руках там, под упаковкой яйц, охлаждённым мясом и расфасованными свежими овощами, на дне пакета, в фирменном целлофане «Бубль-Гумм» лежит то, что я пытаюсь утаить, прикрываясь этим «гуляла», пока он мне инкриминирует непонятно что. И сердце сжимается от того, как всё это глупо. Как хочется бросить всё, обнять его, успокоить, нормально поговорить. Но я как та взбрыкнувшая лошадь, словно закусила удила и никак не могу остановится, комкаю пакет, прикрывая свои «секреты», иду к холодильнику.
— Лан, ты просто гуляла и зашла в магазин? Это всё? — шагает мой, такой же Непреклонный, из той же породы норовистых и упрямых коней, к столу.
— Нет, — открываю я холодильник. — Ещё я видела Захара.
— И? — разглядывает он пакет с кефиром.
— И ничего. Поговорили и разошлись. О тебе поговорили, между прочим. О мальчишнике. И, кстати, платил Захар, — выкладываю из упаковки яйца в специальные ячейки.
— За что?
— За всё, — захлопываю я дверцу холодильника, пока он всё ещё разглядывает кефир. Выуживаю конфету на палочке среди продуктов и кладу перед ним. — Вот, держи, на сдачу дали.
— И почему ты сразу мне об этом не сказала?
 
— О чём? Господи, Артём, о чём?
— Да ни о чём! — отталкивает он конфету. — Я тут себе места не нахожу.
— Ты не собирался возвращаться раньше восьми, — собираю я со стола пакеты с овощами.
— Ну, прости, что стал переживать из-за твоего молчания и приехал раньше.
— Тём, что происходит? — разрывая упаковку, бросаю я овощи в мойку.
— Ничего особенного, — пожимает он плечами и показывает на себе. — И ты, кстати, щёку не оттёрла.
А потом разворачивается и уходит.
Просто разворачивается и просто уходит.
И я швыряю чёртовы чистые овощи в салатник, а потом отмыв лицо, долго сижу в ванне, глядя на крошечные пинетки и вытирая текущие слёзы.
Я не понимаю кто из нас прав, а кто виноват, и в чём. Не понимаю, что пошло не так. Но я не хочу, не могу, не буду с ним ссорится.
Он сидел на диване, тупо переключая телевизор, явно не замечая, что происходит на экране. А потом ушёл к рабочему столу.
Спрятав свои «сокровища» из детского магазина, я иду на кухню, чтобы его чем-нибудь накормить. Уже не до готовки. Хотя уверена: он не ужинал. И даже забыл об этом.
И пока разливаю по двум стаканам кефир, проверяю что там мне «налетело» в оживший телефон.
«Лан, ты прости, конечно, что я лезу не в своё дело, — глотнув из своего стакана, читаю я сообщение НВ. — Я тут была сегодня на работе. Надо было доделать кое-что. В общем, мне кажется, тебе надо это знать».
Я открываю приложенное фото и кефир встаёт у меня поперёк горла.
Там Оскорблённый Моим Молчанием стоит посреди рабочего кабинета, засунув руки в карманы, а Эллочка Маратовна, положила ладошку на его спину, остренький подбородочек на его плечо и что-то доверительно сообщает.
Я выдыхаю, словно меня окатили ледяной водой. Потом вдыхаю, собираясь с силами. Потом снова выдыхаю. Но, засунув телефон в карман, всё же беру стакан и иду. Поговорить.
Видеть его измученного, уставшего, лежащего на столе перед потухшим монитором физически больно. Намного больней, чем рядом с Людоедочкой. Но подавляю в себе порыв его обнять.
— Тём, ты ел? — спрашиваю я тихо, хотя знаю, что он не спит.
— Не успел, — отвечает он, не открывая глаз.
  
Глава 9
 
— Так и думала, — ставлю перед ним кефир.
— Спасибо! — поднимает он голову, трёт глаза, надевает очки.
— Тём, — качаю я головой жестом «не надо этих благодарностей». — Прости, что я болтала с Леркой и разрядила телефон. Прости, что задержалась и не предупредила. Я не подумала, что ты будешь так волноваться. И прости за эту пощёчину.
— Я заслужил. Только не в этом дело, Лан, — встаёт он. И я второй раз подавляю порыв его обнять, хотя вот он, такой родной, такой тёплый, такой близкий, мой сильный красивый раненый лев.
Расправив плечи, он протягивает мне свой телефон, и подхватив стакан с кефиром, уходит на диван.
И у меня останавливается сердце, глядя на экран.
На этой фотографии я целуюсь с Захаром. Да, да, именно так это и выглядит, снятое с моей спины: Захар, склонив набок голову, я, потянувшись к его губам, и вечерние сумерки, в которых мы «горячо» прощаемся.
— И там ещё одна, — слышу я глубокий вздох.
Сердце у меня уже стоит. Теперь отказывают и лёгкие, не давая вздохнуть. На втором снимке — смятый чек. В котором чёрным по белому: кефир «Сосновский», презервативы «Дюрекс», жевательная резинка «Орбит» и дальше сигареты, которые (я седьмым чувством догадываюсь) курит именно Захар.
Я не сажусь, падаю перед ним на диван.
Мне страшно поднять глаза. Страшно представить, что чувствует тот, что просто за меня волновался. И как для него всё это выглядит: мы купили презервативы, меня не было три часа, мы целуемся, прощаясь. И как для него прозвучало это моё «гуляла» и всё.
Мне страшно видеть его сложенные вместе руки, прижатые к губам.