Свободен - 2 (СИ)

— Понимаю, до свадьбы считаные дни, — подсказывает мне НВ ответ на свой вопрос. — А оно то там не срастается, то тут не готово. Платье забрала?
— Нет, конечно! В день свадьбы сразу и заберу, и надену, — откидываюсь на спинку совсем без сил.
— А-а-а, — хитро улыбается она. — Чтобы жених не видел. Ну-ну.
— Господи, что за день такой сегодня, — с тоской смотрю на часы. До вечера ещё как до Луны. А я уже еле живая.
— Лана, — в четвёртый раз, судя по подсчётам Витальевны, заходит в наш кабинет моё Бородатое Не Знаю Что.
— Договор с «Эридой» у тебя на столе.
— Да плевать я хотел на эту «Эриду», — опирается он на стол, рассматривая меня с пристрастием. — Есть что-то, что я должен знать?
— Давай мы вечером об этом поговорим, — даже не делая над собой усилий, любя взлохмачиваю я его идеально уложенные и зачёсанные назад волосы.
И прямо не знаю с чего начать, когда вечером на кухне накладываю ему на тарелку тушёную брокколи.
С увольнения, с беременности, со встречи с Бережным или с разговора с Эллочкой?
«Точно не с беременности, — невольно улыбаюсь я, глядя как морщится Мой Худеющий Сладкоежка, ковыряя капусту. — Пугать его раньше времени не буду. А то начнёт надо мной трястись. Беременность подождёт».
И увольняться не буду. Всем врагам назло. Эта Эллочка с её должностью пока под вопросом. А оставить своё Медно-Солнышко ей на съедение: хрен ты, Маратовна, угадала. Нет, я не ревную. Ну разве что совсем чуть-чуть. Для порядка. Даже если она останется, я буду за ними пока присматривать, а, значит, и так всё пойму насколько там всё плохо, без пыток калёным железом — раз. Через неделю стану его законной женой — два. И это будет уже совсем другой уровень допуска, не оставляющий ей шансов. А через тридцать недель уйду в декрет — три. И к тому времени уже, надеюсь, всё само собой устаканится. А, может, и раньше.
«Потому что этот будущий отец, — кошусь я, как он воюет с «кустами» капусты, — вряд ли позволит мне работать и нервничать из-за этого, когда узнает». Вот даже не сомневаюсь. У него от одного упоминания о детях глаза горят. Нет, становятся как у просящей лакомство собачки. Он хочет ребёнка. Очень хочет. И не смогла я ему отказать. Так мы и перестали предохраняться. Но с хорошими новостями повременю.
В общем, решаем неожиданно свалившиеся на нас проблемы по мере поступления. А то что-то мы расслабились за эти два месяца беззаботного счастья. Так скоро и ценить его перестанем, принимая как должное.
— Давай, рассказывай, — заставляет он меня открыть рот, чтобы засунуть капусту.
— Сначала ты, — показываю я, что жую, то есть говорить мне с набитым ртом никак.
— Я не могу её уволить, Лан, — вздыхает он виновато, не задавая ненужных вопросов. — Как бы мне этого ни хотелось.
— Я понимаю, это решение отца. И это его компания, — беру я солонку, чтобы хоть посолить это кулинарное издевательство над органами чувств. Пресно. Безвкусно. Травянисто.
— А нам точно нужна эта диета? — нюхает капусту Мой Худеющий на своей вилке и морщится.
— Тёма, это ты поправился на пять килограммов и решил к свадьбе привести себя в форму. Лично я вообще страдаю ни за что. И ничего, молчу.
— Хнык-хнык, — комментирует он своё отношение к диете, но вздохнув, начинает есть.
— А отец точно хорошо подумал, когда решил объединиться с «Эллис»? Или это тебе на зло?
  
Глава 3
 
— Точно-точно отец подумал. Он же не идиот. Объединение всегда делает компанию мощнее. А они с Лисовским были как две палочки Твикс: правая и левая. Только разорвали компанию пополам. В итоге ни одной ни другой возможностей не хватает.
— А чья была идея разойтись? — с тоской посматриваю я на холодильник. И я бы сделала, конечно, и сливочный соус и запекла эту зелёную «вкусняшку» в духовочке с сырком. Но… диета так диета.
— Лисовского, — стойко жуёт он как корова траву. — Ему казалось, что отец всё стал делать не так. Прибыль маловата. Используется не так. В общем, с той поры как он вложился в покупку бывшего фармзавода, и они прямо горели общим делом, много воды утекло. Он считал, что отец стал сдавать. Отец — что Лисовский потерял связь с реальностью. Но в итоге из-за этого раздела пострадали оба.
 
— Так значит, Эллу ты знаешь давно?
— С рождения, — разводит он руками. — Но мы не дружили. Больше собачились. Она с книжками в платьицах. Я с синяками на велике. Она с родителями на пикник, я с друзьями на речку.
— А как получилось, что ты пошёл работать к Лисовскому, а не к отцу?
— Лисовский нравился мне больше, — пожимает он плечами. — Знаешь, как это обычно бывает? Отца я, конечно, люблю. Но Лисовский был мощнее, резче, мыслил шире, рисковал. С ним было интереснее, что ли. Отец вечно осторожничает, перестраховывается, выжидает. Тот шёл напролом. Был крут. Во всех смыслах этого слова. В том числе и на расправу.
— И ты бросил его дочь у алтаря и остался жив? — усмехаюсь я.
— Я скажу тебе честно, Лисовский был единственным человеком, который меня поддержал. Он боготворил дочь. Даже компанию свою назвал в её честь. «ЭлЛис» — Элла Лисовская. И всегда считал её своей маленькой принцессой, а её деловые замашки — баловством. По его убеждению, в семье мужик должен зарабатывать и никак иначе. А девочек надо баловать, — улыбается он, явно являясь адептом веры Марата Лисовского. — И, если девочка просит: куклу, новое платье или свою компанию, святая мужская обязанность — дать ей эту игрушку.
— С чего же он вдруг проникся к тебе? Посчитал тебя недостойным его дочери?
— Может быть, — чешет он затылок, усмехаясь. — Но скорее, он считал, что я стал её новой игрушкой. И, похлопав меня по плечу, сказал сакральную фразу: «А я то думал ты подкаблучник, Тёмыч, а ты мужик». И отпустил.
— А любимая дочь ему это простила?
— Подозреваю, нет. Возможно, это его и подкосило. А может, просто так совпало. Что теперь говорить. Его уже скоро год как нет в живых.
Тяжело вздохнув, он встаёт, чтобы унести пустую тарелку. Мимоходом целует меня в шею.
И, может, я, конечно, и не права, но ведь дома, наедине, он действительно ласковый как телок. И это его трепетное отношение, забота, кофе по утрам, которое он мне тоже варит, потому что встаёт раньше. И целый час гремит в спортзале железом, пока я сплю. Всё это в быту и даёт ощущение его мягкости. Нежности. Подкаблучности. Его уступчивость в мелочах. И его выбор в любом незначительном споре в пользу «лишь бы ты улыбалась». Всё равно с какой стороны я буду ставить свою зубную щётку. Без разницы какого цвета коврик я постелю в ванной. Не важно, что он хочет смотреть футбол, если я хочу смотреть фильм. Лишь бы я улыбалась. И он уйдёт смотреть свой футбол в гостиную. Но, самое смешное, что ведь я скорее приплетусь и буду смотреть с ним футбол, чем мы будем драться за пульт.
— Тебе зелёный? — наливает он на двоих чай.
— Наложницу императора, — оглядываюсь я.
Господи, когда он рядом, какие Людоедочки! Какие Крокодилы Гены. Замрите все! Есть он и я. Есть мы, подходящие друг к другу как ключ к замку, как части головоломки, как два пазла. Всё остальное так незначительно и неважно, что мне даже стыдно, что я непонятно в чём засомневалась.
И пока он идёт к внезапно зазвонившему домофону, я недрогнувшей рукой удаляю полученные фотографии и отправляю в «чёрный список» ненужного мне абонента.
Да, я знаю, что он не девственник, не евнух, и не святой. «Ну, захаживал он к тебе по старой памяти, уже будучи с бородой. И что?» Он и не скрывал, что у него даже «предпочтения» имеются. Но мне нет до этого никакого дела. Всё это было до меня. Я тоже после Бережного не в монастыре жила. Мы взрослые люди. Взрослые настолько, что я даже не собираюсь с ним это обсуждать. И посвящать его в наши девчачьи междусобойчики — тоже. Мужчины не умеют играть в женские «игры». Начнёт переживать, дёргаться, вмешиваться. А Эллочке в морду не дашь, внушение не сделаешь. Может, именно этого она и добивается: чтобы он начал нервничать. Ведь ей не я нужна, он.