Рабыня

– Хорошо, но сейчас мы, конечно, не можем ничего продать. Кто знает, что будет с ценами? Если ничего толком не выйдет, рынок Белл обвалится, слишком много неопределенности. А если мы докажем Джозефину, картины разлетятся как горячие пирожки.
Мари умолкла и стала подкрашивать губы, сосредоточенно глядя в крошечную серебряную пудреницу, и тут Лину пронзил внезапный импульс, возможно, саморазрушительный и почти наверняка неразумный, но она поддалась ему.
  
– Мари, – быстро спросила она, – у вас с папой что-нибудь было? В смысле, роман?
– Ах, дорогая моя. – Мари коснулась пальцем уголка губ, резко защелкнула пудреницу и вздохнула. – Да. Да, было. Много-много лет назад. Ты была совсем крошкой.
С упавшим сердцем Лина вспомнила фотографию родителей: Грейс пристально смотрит в глаза Оскара, их руки сплетены.
– А мама знала? – чуть слышно спросила она.
– Ах. – Мари покачала головой и посмотрела на тротуар, усыпанный раздавленными окурками и пластиковыми стаканчиками в красных винных пятнах. Она подняла свои зеленые глаза, густо подведенные черным, и посмотрела прямо на Лину.
– Не думаю. Но могу ошибаться. Это все было очень… недолго. Я, конечно, знала твою мать. Мы дружили. Это был… не лучший момент в моей жизни. – Казалось, от этого сожаления Мари на глазах Лины потеряла лоск: лицо побледнело, косметический блеск поблек, и Лина была уже не рада, что спросила. Мгновение они молча и неподвижно стояли на тротуаре возле галереи. Лина смотрела, как медленно проезжает желтое такси в поисках клиента. То, что обман Оскара подтвердился, вызвало у нее холод в конечностях и дрожь в животе, но Лина не злилась на Мари; Мари сказала ей правду.
Лина потянулась и сжала плечо Мари.
– Ничего, – сказала Лина. – Давайте вернемся.
– Oui, моя американочка, – сказала Мари с облегчением, ярким, как ее покрытые лаком ногти, и они вместе снова вошли в галерею. Прямо у двери к Мари застенчиво подошел высокий мужчина.
– Мисс Калхоун? – сказал он и протянул руку.
В этот момент внимание Лины привлекла задняя часть галереи. Она увидела угловатое плечо, худую фигуру, мелькнуло знакомое лицо. Неужели Гаррисон? Лина вытянула шею, но фигура растаяла.
– И позвольте представить вам Лину Спэрроу, нью-йоркского адвоката. – Лина снова повернулась к Мари, которая коротко и деловито представляла кому-то кого-то еще. Лина взяла протянутую руку мужчины и посмотрела вверх: у него были темные, коротко стриженные волосы, большие янтарно-карие глаза, кожа цвета меда в банке. Вдоль верхних краев его ушей, где морскими ракушками изгибались хрящи, выступали два шипованных ряда пирсинга.
Мужчина наклонил голову.
– Очень приятно. – Лина решила, что он ее возраста, возможно, немного старше. Он был одет в черную футболку, зеленые брюки карго и смокинг, который плотно облегал его широкие мускулистые плечи.
– Лина, это Джаспер Баттл. У него есть несколько работ Белл, как он считает, но он не заинтересован в продаже. Я сказала ему, что занимаюсь покупкой произведений искусства, а не независимой экспертизой, но он был очень настойчив. – Мари сверкнула на него победной улыбкой, которая несколько сгладила раздражение в ее голосе.
– Извините, что беспокою вас. У меня просто нет денег на экспертизу. – Джаспер улыбнулся в ответ искренне и немного застенчиво.
Мари отвела взгляд, засмеялась и помахала толстому мужчине в совиных очках, стоявшему в нескольких шагах от них.
– Прошу прощения, – сказала она, бросила на Лину быстрый извиняющийся взгляд и нырнула в глубь галереи.
– И она единственная отвечала на мои электронные письма, – сказал Джаспер, по-видимому, скорее себе, чем Лине, и провел ладонью по бритой голове. Лина заметила тонкие татуировки, которые окружали его запястья, как браслеты или цепочки.
– А почему вы думаете, что у вас Белл? – спросила Лина, неуверенная, действительно ли она хочет услышать ответ. Все в этом Джаспере Баттле – от пирсинга до явного нежелания Мари говорить с ним – давало Лине причины поскорее окончить разговор.
Она скользила взглядом по толпе, надеясь увидеть Гаррисона, или кого-нибудь из друзей отца, или любого знакомого.
– Они очень похожи на эти. – Он махнул рукой в сторону портретов на стене. – Но я понятия не имею, кто автор. Это семейные реликвии, так всегда говорил папа, но они без подписи.
– Семейные? – Лина пристально посмотрела на лицо Джаспера. Она отметила цвет его кожи: блестящая смуглая кожа могла принадлежать иранцу, африканцу, латиноамериканцу, кавказцу. – Так вы в родстве с Лу Энн Белл?
– Не знаю. С Лу Энн или с Джозефиной, смотря в чье авторство веришь. – Он пожал плечами. – Это я и пытаюсь выяснить.
Внезапно шум и суета в зале куда-то делись, и Лина почувствовала, как вокруг места, где стояли они с Джаспером, образуется пустота.
– Вы не возражаете, если мы пойдем куда-нибудь и поговорим?
– Поговорим о чем?… – На его губах появилась полуулыбка, то ли удивленная, то ли игривая, но Лине было все равно.
– О семейных реликвиях.
– Мой отец умер три месяца назад, – сказал Джаспер, ковыряя этикетку своей пивной бутылки. Они сидели на высоких стульчиках за длинной стойкой из красного дерева, усыпанной увядшими лепестками роз. Покинув галерею, они прошли несколько кварталов к югу, к бару, о котором знал Джаспер – это был темный подвал, освещенный мерцающими факелами, прикрепленными к стенам. Здесь пахло древесной смолой и солоноватым теплом тел и алкоголя.
– Эти рисунки висели в комнате моих родителей, сколько я себя помню, – продолжал Джаспер, не глядя на Лину. – Папа всегда говорил, что художник – наша дальняя родня. Но это все, что я знаю. Он мало говорил о своей семье. Он был единственным ребенком. Я даже не знал дедушку и бабушку по отцовской линии – они умерли до моего рождения.
Слушая его, Лина делала записи. Высокий цилиндрический стакан апельсинового сока стоял перед ней нетронутым. Она сидела, скрестив ноги и выпрямив спину.
– Когда я увидел эту статью в газете о Лу Энн Белл, я узнал стиль работ по фотографиям, которые они напечатали. У меня есть три очень похожих – белая женщина на крыльце, мужчина-афроамериканец и мужчина с женщиной, рабы, а может быть, жулики, по крайней мере, я всегда так думал. Все это очень старое.
– Хотела бы я посмотреть на них, – сказала Лина, думая о портретах Белл, которые она видела и большинство из которых было написано маслом. Были ли еще и рисунки? – И еще я бы хотела провести генеалогическое исследование по линии вашего отца. Откуда он родом?
– Из Арканзаса. Из деревни. Думаю, у него было не самое веселое детство. – Джаспер говорил медленно и еле слышно. – Он потом воевал во Вьетнаме, много пережил. Жаль, я мало его расспрашивал. – Локтями Джаспер оперся о стойку и слегка ссутулился. Он снял пиджак, и сквозь тонкую футболку Лина видела его выступающие позвонки. Это зрелище почему-то вызвало укол где-то в центре груди. Она отложила ручку.
– Мне очень жаль, – сказала Лина, – что ваш отец…
Джаспер взглянул на нее и кивнул в знак признательности – ничего личного.
– А почему вы так интересуетесь всем этим? – спросил он, выпрямившись на стуле и повернувшись к ней лицом. – Мари ведь сказала, что вы юрист?
– Да, в корпоративной фирме «Клифтон и Харп». – Она вкратце рассказала об иске о возмещении ущерба, о своих исследованиях, о поисках ведущего истца.
– У нас есть и другие кандидаты, – сказала Лина, – но наш клиент хотел бы, чтобы мы продолжили заниматься Джозефиной Белл. Художественный спор придаст делу огласку, и это… очень символично. – Лина сделала большой глоток апельсинового сока, в стакане застучали кубики льда. – Но нам нужно найти потомков.
  
Джаспер помолчал. Затем прокашлялся.
– Что-то я не понял про этот судебный процесс, – сказал он наконец. – Не понял, что за иск.
– Ну, это не просто иск. Речь идет о компенсации за рабство. Это история. – В ушах Лины звучало эхо голоса Дэна.
– Но чтобы я?… Истец? Нет, вряд ли… А мама – она даже не знает, что я этим всем интересуюсь.