Додо

Что ж, не каждая ставка срывает куш: хоть я и была рада встрече с Йоханом, расследование забуксовало, не успев начаться. Я сделала огромное усилие, чтобы в очередной раз сервировать мое неоднократно подогретое блюдо, и завершила вопросом: не может ли Йохан, как следует постаравшись, припомнить, вдруг хоть кто–нибудь был огорчен исчезновением Поля? Одного вполне достаточно.
Напрасно он напрягал память при помощи череды стаканчиков, которые я только провожала глазами, сама не прикасаясь, — пришел он к тому же, с чего начал:
— Нет, никто его особо не любил. Вот уж кого легко заменить, так это игрока в покер. Можно бы порасспросить кое–кого из баб, но все они рано или поздно утешились. Да, еще один итальянец, наверно, тот же, которого ты видела, явился меня допекать, но вряд ли он ему добра желал, насколько я понял. — Он сделал паузу на стаканчик и добавил: — Он сказал только «Доротея», этот твой невидимка? Знаешь, я думаю, ты услышала Поля, потому что тебя изнутри грызет, что ты его убила. Ты всегда была слишком щепетильна, девочка моя.
И все потому, что я никогда не оставляла долгов. Нет, он меня совершенно не убедил, и я вогнала гвоздь поглубже — и в него, и в себя:
— А в тот же вечер мою заместительницу режут на кусочки. И как раз тогда Хуго заводит делишки с итальянцем, которому Поль задолжал деньги. Это ведь не галлюцинации.
Йохан отправился за следующей бутылкой, но на полпути его озарило:
— А если это итальянцы, которые решили, что ты убила Поля, чтобы увести их наличность? Им не прет, они все время попадают не на ту Доротею, но ведь всякий раз девиц вроде бы пытают? Может, чтобы заставить говорить?
— А послания?
— Тоже понятно. Это чтобы напугать тебя и заставить вернуть бабки.
— Йохан, двадцать лет спустя! Этот тип завязал, он же теперь кино снимает. А я бомж. Только в романах нищие оказываются тайными набобами. Но, мать твою — это я не тебе, Йохан, — у него же должна быть семья, как у любого другого, у Поля.
— По моим сведениям, они все остались в Югославии еще в те времена.
Я вдруг представила себя посреди сербо–хорватской заварухи, и это было так нелепо, что у меня заломило в висках. Что ж. Плохой прикуп. Я поцеловала его в щеку. Наверняка я узнаю правду слишком поздно, уже нос к носу со своим убийцей.
В конце концов, это тоже выход: мое убийство остановит резню.
А потом я вспомнила о свидании с Ксавье, и всякое желание изображать приманку исчезло.
Йохан отошел обратно к бару и вернулся с пушкой, которую всегда держал под стойкой. Он произнес краткую речь, и я сейчас попытаюсь ее восстановить, потому что потребленный алкоголь вымыл из его языка все согласные звуки:
— Если ты в опасности, бери, пригодится. Это «беретта», не абы что. И проще пареной репы. Так взводишь, так стреляешь.
Это пробудило во мне дурные воспоминания. Как показывает мой собственный пример, когда имеешь оружие, рано или поздно пускаешь его в ход. Если бы такие машинки оказались в свободной продаже, проблема перенаселенности решалась бы простым нажатием пальца. Эта была куда тяжелее той, что мне дал Хуго, но действовала так же.
Йохан слегка всплакнул, сжав меня в объятиях. Похоже на последнее прощание: очень обнадеживает. Он предложил мне переночевать в его бистро, но я спешила вернуться к приятелям. Я не слишком продвинулась, что естественно, когда возвращаешься в прошлое.
— Ее зовут «Вернись», — таковы были последние слова Йохана.
Их всех зовут «вернись», подумала я.
Мне пришлось подняться к площади Республики, чтобы поймать такси: залезая в машину, я все–таки проверила свои тылы. Не стоило наводить врага на убежище Робера.
 
17
Я далеко не самая пугливая, но логово Робера нагоняло такой страх, что волосы вставали дыбом вместе с кожей. Начнем с того, что улица служила помойкой всей парижской наркоты и была усыпана таким слоем шприцов и окровавленных ваток, что тротуар под ними можно было угадать только в приступе оптимизма. У дома номер 18 решетка была приоткрыта, открывая проход к импровизированной стоянке, на которой обретались две или три колымаги на ходу и несколько тщательно ободранных остовов. Стены были разрисованы во много слоев, а вокруг царила кладбищенская тишина.
 
Я пробиралась между кузовами, тщательно нащупывая проход то одной, то другой ногой, чтобы не наткнуться на препятствие, которое не рисковала увидеть, поскольку муниципальное освещение полностью игнорировало этот район.
Мой левый башмак наткнулся на что–то твердое и чуть рыхлое, я поддела это носком и отбросила подальше, но, очевидно, недостаточно далеко, потому что оно налетело на другую штуку и упало назад на какую–то неровную поверхность, та дернулась, заставив меня потерять равновесие. Я шлепнулась животом на лежащее тело, прижавшись щекой к холодной руке, которая шевельнулась и крепко вцепилась в меня.
В панике я попыталась подняться, опершись рукой прямо о лицо, и почувствовала, как под моим весом хрустнул носовой хрящ. Мне удалось прислониться к дверце, которая еще чудом держалась, и я принялась шарить в кармане куртки, нащупывая «беретту». Послышался шорох ткани, и я направила оружие в сторону цели, которая вяло пробормотала: «Занято», прежде чем громко захрапеть.
Я задрожала от отвращения к самой себе: еще немного, и я застрелила бы несчастную пацанку, которая никому, кроме себя, вреда не сделала.
Когда ко мне вернулось подобие самообладания, слово «страх» было вычеркнуто из употребления, и дальше я двинулась, как космонавт, то есть — не давая воли воображению.
Мне не понадобился код, которым снабдил меня Робер, потому что входная дверь была так же раздолбана, как и спящая на мостовой девица.
Это было странное здание, все из белых кубов с большими садовыми террасами — абсурдная попытка стильной модернизации вонючего квартала, как если б мне сделали пластическую операцию носа, прежде чем отмыть в ванне. Впрочем, их дело, я не занимаюсь градостроительством.
Дальше начинался длинный коридор, и мои башмаки застучали по бетону. Свет не желал зажигаться, несмотря на все мои мольбы, и я шла на ощупь до следующего кодового замка, который позволил мне отворить застекленную дверь. Еще через несколько километров я обнаружила дверь в подвал. Приотворенную, и на сей раз я не стала искать выключатель. Темнота очень удобна, когда не хочешь видеть. Спустившись по лестнице, я тихонько позвала Робера. Они наверняка все спят как убитые.
Я перебрала в памяти указания нашего радиофага, повернула налево, пересчитала двери кончиками пальцев. Толкнула пятую по счету, она открылась, и я прошептала:
— Не бойтесь, это я.
Тишина.
Тогда я встала на четвереньки и прежде всего наткнулась на фонарик Робера. Это было и полезней, и менее рискованно, чем споткнуться о чье–то грязное копыто. Я включила фонарик.
Устроился Робер просто здорово. Маленькая газовая плитка на пластиковом кухонном столе, кресло в приличном состоянии, этажерка с ящичками и матрас, на котором по–царски раскинулась на спине Салли, перекинув одну руку через Робера и приплюснув ему нос, что не мешало хозяину спать.
Я пнула их пару раз ногой, потому что от вида этих бездельников, мирно спящих в то время как я всю ночь не сомкнула глаз, во мне взыграл спортивный дух.
С садистским удовольствием я заорала, что это я.
— Додо, как дела? — спросила Салли, открывая глаза.
Я проглотила все рифмы, которые просились на язык, и удовольствовалась тем, что поприветствовала влюбленных, заявив, что буду спать с Квази, кстати, где она?
— Хе–хе–хе–хе, — разразилась Салли, прежде чем пояснить: — Шутишь, она ж с тобой.
Тут мне открылось, что отдохну я не скоро.
— Блин, проснитесь, наконец. Почему она должна быть со мной? Я вас посадила в такси, всех троих. РОБЕР. Я тебе их доверила. Что вы сделали, мать вашу за ногу?
Салли принялась размахивать руками, причитая, что теперь у нас есть настоящий дом, и не надо ругать Робера, он очень милый, Робер.