Додо

— Скорей уж, чтоб ее похоронить. Во сколько будет продолжение?
Этого только не хватало. Еще немного, и они будут с часами за мной бегать, как в присутственном месте.
Салли захрапела. Несмотря на сомкнутые веки, это означало, что она проснулась, и я заметила, как осторожно приоткрылся подбитый глаз Квази. Вид у нее был здорово помятый.
— Не знаю. У нас сегодня куча дел. Ты как, Квази?
— Как будто камней в кишки набили. Урчит ужасно. Бумажки не найдется?
Я протянула ее кусок газеты, и она исчезла за углом террасы.
— Ты теперь газеты почитываешь?
Это уже Робер высказался — с весьма подозрительным видом.
— Ты моим фонариком пользовалась. Ведь так? Дай–ка его сюда.
— Да на, вот твой паршивый фонарик.
— Черт, я так и знал. Батарейки сели. Вот дерьмо.
У него аж слезы на глазах выступили.
Это кажется пустяком, но у каждого из нас есть две–три вещи, без которых и жить не стоит. У Робера это фонарик и радио. Как курильщик крэка, готовый на все, лишь бы набить свою трубку, он трясся над батарейками, потому что они дорого стоили.
И все же он хватил через край. Одной рукой он вцепился в мое запястье, а другую занес для удара, крича, чтобы я выкладывала все, что у меня есть, иначе он сам это вытрясет.
Краем глаза я заметила, что троглодиты продолжают медленно сбиваться в стаи. Я знала, что Салли не сумеет подняться в одиночку, а Квази рискует задержаться, потому что когда кого–то из наших прихватывает, это надолго… В то же время я понимала, что шантаж продолжением рассказа сейчас бесполезен: Робера закоротило на батарейках, и он пер к источнику питания, не видя ничего вокруг, так что скрытого очарования художественного слова для него более не существовало.
Он отвесил мне первую оплеуху, а я заехала ему своим вещмешком в морду. Он упал на спину — скорее удивленный, чем побитый, и прямо на Салли, которая разразилась серией весьма похабных «э–хе–хе» и обхватила его на этот раз обеими руками. Он задергал всеми членами, как перевернутый на спину жук, а я воспользовалась паузой, чтобы покопаться в своем аварийном запасе, из предосторожности повернувшись к ним спиной, прежде чем расстегнуть молнию и ощупать внутреннюю часть моей левой ляжки. Потом повернулась к ним, держа в руках стофранковую банкноту, и бросила ее ему в морду:
— В любом случае, что до продолжения рассказа — обойдешься! В следующий раз не будешь путать меня с гонгом.
— Ну вот, я так и знал. Всегда одно и то же. Стоит попробовать с кем–то подружиться, тут же шантаж и все прочее.
— Коли так, сиди один.
— Знаешь, До, Робер прав. Все знают насчет батареек. Ты не должна была так с ним поступать.
— Ах, так? И ты тоже обойдешься без продолжения.
Кто никогда не слышал, как плачет Салли, тот не знает, какая природная мощь скрывается в человеческом существе. Это все равно что приложить ухо к ревущей сирене. Я подумала, что Робер грохнется без сознания, несмотря на всю свою радиозакалку.
Тем временем вернулась Квази и заорала:
— Это еще что за базар?
Салли проикала, что ее оставили без рассказа, Робер пробормотал, что его тоже, вот ведь сволочь, и Квази, сориентировавшись в ситуации, повернулась ко мне. Я отметила, что ее кожа приобрела желто–фиолетовый оттенок.
— Ты еще долго собираешься строить из себя грошовую командиршу, а, До? Мы тут не в десантных войсках, запомни. Нас ничто не держит. Мы сами ничто. Мы все ничто. На равных. И если ты тоже ничто, ты как мы, а если ты больше, чем ничто — катись ко всем прочим. Но я–то скажу: ты меньше, чем ничто… Это значит, что ты существуешь еще меньше, чем мы, а что до твоей истории, можешь ее засунуть в свою заплесневелую задницу, там ей самое место. Пошли отсюда.
Я была готова ко всему, только не к бунту. Я просто онемела. К тому же эти два задохлика принялись поднимать Салли, которая продолжала выть и рыдать, что, наверно, добавило ей лишнего веса, потому что она так и не оторвалась от земли.
Квази, которая, справив естественную нужду, не испытала, по всей видимости, никакого облегчения, влепила ей пару пощечин. Та завопила пуще прежнего.
 
Робер с непроницаемым лицом сгреб радио, фонарик и банкноту и сделал вид, что уходит, чем заслужил от Квази неубедительное:
— Изменщик.
Очевидно, его флюгер еще не выбрал направления, потому что он повернулся и заорал:
— Я изменщик? А кто нашел угол, где спать? Кто держал места для подружек? Кто притащил стеклянную литровку? Кто изображал из себя телохранителя, хотя мог спокойненько сидеть у себя и не высовываться? Ох уж эти бабы. Сыт я ими по самое не хочу.
— Подумаешь, обошлись бы и сами. Нам мужики без надобности… особенно такие, как ты — ржавые гвозди, от которых и толку–то никогда не было.
— Робер не такой, — прорыдала Салли, которая все просекала на лету, несмотря на обстоятельства.
— Извиняюсь, — неторопливо проговорила я.
А поскольку они продолжали свой диалог глухих, я тряхнула Квазиной сумкой с кастрюлями: получилось вроде барабанной дроби, как у сельского зазывалы.
— Извиняюсь, — повторила я. — Оставляю вам весь товар. У Бобура есть торговый ряд. Следующая серия — у Сен–Инносан в обеденное время. Для желающих.
Я присела перед Салли, которая перестала плакать и обхватила меня за шею. Мне удалось поднять ее с первого рывка — лишнее доказательство, что бессонная ночь пошла мне на пользу. Она больше не плакала, только умоляла, чтоб ее не заставляли торговать. Робер заявил, что поможет ей, и она отрывисто захохотала, без чего все бы охотно обошлись, потому что плюется она так, что мало не кажется. Я собралась уходить, когда Квази спросила, куда я иду.
— Мне надо кое–что сделать.
— А мне надо сказать тебе пару слов. Можно, я тебя провожу?
Я сделала вид, будто задумалась: пусть не воображает, что я делаю ей одолжение, и наконец бросила «о’кей» с вальяжностью полиглота.
 
10
Во время моего долгого бдения мне в голову пришла нелепая мысль: а может, у меня еще остались деньги. Имело смысл пойти проверить.
Я шла быстро, потому что быстро думала. Через десять минут Квази совсем запыхалась, и мне пришлось сдержать и шаг, и нетерпение.
Я чувствовала на себе ее украдкой брошенные взгляды, того же разлива, что и взгляд Робера. Мне было бы смешно — действительно, я это или не я? — но от их внезапно возникшей подозрительности у меня начиналось что–то вроде похмелья. Квази решила высказаться еще разок.
— Ты изменилась. Что такого случилось этой ночью?
— Просто бессонница, не в первый раз. Ну а кроме того…
Она остановилась, дожидаясь продолжения, которое так и не последовало.
— Ладно, ладно, все отлично. Но я хотела сказать: мы тебе не прислуга, графиня. Если ты задумала какой–то фортель и намерена и нас пристегнуть к твоей упряжке, что ж, я не против, но мы тоже должны быть в курсе. А еще мне надо подзаправиться, потому как из меня все вышло, и теперь внутри сосет. Я всего на пять минут.
Она остановилась перед маленьким супермаркетом «Хамон».
— Давай без шуток, Квази. И если хочешь идти со мной, не вздумай клюкать.
Она вытянула, как могла, свою тощую шею и постаралась изобразить на лице, отливающем всеми цветами радуги, максимум оставшегося у нее достоинства.
— А на что клюкать? Мне просто надо поесть, и точка.
Я вздохнула, но по сути возразить было нечего — чего не скажешь о форме. Квази исчезла за стеллажами с продуктами не первой свежести, а я вдруг обнаружила, что не испытываю жажды. Пить не пила и пить не хотела.
Сказать по правде? Дело не в том, что я изменилась — чудес не бывает, но я впервые не стала отмахиваться от давнего подозрения, которое отчасти совпадало с обвинениями Квази, когда она заявила, что я меньше, чем ничто. В самой сердцевине моего существа таилось нечто твердое, непробиваемое. Я побывала сумасшедшей в психушке, алкоголичкой, как моя приятельница, я напивалась до потери человеческого облика, но на самом деле все это было наносным: я никогда не теряла контроля над собой. Поль, еще до Квази, тоже был прав. Я не способна покончить с собой, потому что сами чувства мои — подделка. В конечном счете, я при любых обстоятельствах остаюсь самозванкой, присваивающей себе то, чего во мне нет.