Хрустальная сосна

Я закрыл глаза и представил себе яркое небо, залитую солнцем насыпь у моста и маленького дядю Костю — он и сейчас казался маленьким, а уж в юности наверняка был совсем тощеньким и субтильным — перед воющим самолетом. Я почему-то верил, что несмотря на абсурдность ситуации, дядя Костя не врет. И в самом деле тогда, в сорок первом, от отчаяния стрелял из трехлинейной винтовки в бронированный штурмовик. Я мгновенно оценил ситуацию с инженерной точки зрения, и сообразил, что все было реальным. На такой дистанции скорость пули при встрече с целью будет чрезвычайно велика, и если учесть сложение со скоростью пикирующего самолета, в итоге получится огромный импульс силы. И если бы дядя Костя угодил в бак, немцу могла прийти крышка…
К сожалению, с первого выстрела он не попал. Второго не было, а через секунду штурмовик бросил бомбу. После этого дядя Костя уже ничего не помнил: очнулся он уже в медсанбате, затем его переправили в тыловой госпиталь, и прежде, чем вернуться на фронт, он провел там больше времени, чем я со своей рукой.
— Эх, мать твою арестовали… — грустно подытожил дядя Костя. — Ведь мог я его сбить, а… Мог, Женька, как ты думаешь?
— Могли бы, дядя Костя, — твердо подтвердил я.
— То-то и оно. Сбил бы, орден бы получил… И вся жизнь моя по-иному бы пошла…
Как могла пойти по-иному вся жизнь из-за одного ордена, я представлял с трудом. Может быть, он подразумевал, что тогда бы у него родился сын — а не дочь, которая вышла замуж за военного и уехала куда-то на север. Жил бы с ним, и дяде Косте было бы с кем выпивать, не выходя из дому. Или он имел в виду, что Марья Алексеевна относилась бы к мужу-орденоносцу с уважением и позволяла бы сейчас выпить не только по праздникам, но каждый выходной? Я не сомневался, что все так или иначе связано с выпивкой. Но не стал уточнять.
Дядя Костя загрустил, заново переживая единственный шанс, что дала ему судьба, злосчастный перекос патрона и контузию. И мне тоже стало грустно: я вдруг подумал о несправедливости. Дяди Костина пуля, посланная врагу, прошла мимо цели. А мой осколок меня задел. Хотя с точки зрения теории вероятности эти два события были одинаковы по возможности свершения…
Чтоб разогнать взаимную тоску, мы выпили еще.
— Слушай, Евгений, — вдруг сказал он. — Ты ведь поешь, а?
— Пел, — поправил я. — С такой рукой уже не поиграешь.
— Ну, это ты зря, — убежденно возразил дядя Костя. — Инструмент твой, ясное дело, теперь под вопросом. Но голос-то не тронули, а? Просто так спеть сможем?
— Сможем, дядя Костя, — согласился я. — Просто так мы все сможем.
— Ну, так споем, Евгений, а?
— Споем, дядя Костя, — ответил я. — Начинайте — и поехали…
Я знал, что сосед играет на гармонике и мандолине, что в молодости он участвовал в самодеятельности у себя на заводе и вообще много чего умел. Но как дядя Костя поет, я еще ни разу не слышал. Он подумал несколько секунд, глядя в потолок, а потом вдруг запел с изменившимся лицом:
 
 
— Выпьем за тех, кто командовал ротами,
 
Кто замерзал на снегу…
 
Кто в Ленинград пробирался болотами,
 
Рвался навстречу врагу!
 
 
Голос его оказался на удивление хорошим, и пел он правильно, с исключительной точностью выводя мотив.
 
 
— Выпьем за город, врагу не оставленный,
 
Бивший фашистов огнем,
 
 
— вступил я, стараясь идти в квинту, и голоса наши зазвучали призрачно, но в то же время слитно и мощно, наполняя мою тоскливую квартиру какой-то призрачной, но все-таки могучей силой.
 
 
— Выпьем за Р-родину, выпьем за Сталина!!!
 
Выпьем и снова нальем!!!!!!
 
 
— взревели мы с ним так, что снизу кто-то застучал по батарее.
 
Но нас это не волновало. Нам было все равно, с нами была песня.
Закончив, мы послушно выпили еще по одной.
— Эх, мать честная, — вздохнул дядя Костя. — Я бы сейчас гармошку принес… Да только Мария обратно уже не выпустит.
— И так нормально, дядь Кось, — успокоил его я. — Выпили — так поехали дальше…
И мы поехали дальше. Я знал любимые дяди Костины фронтовые песни не хуже, а быть может, даже лучше него. Ведь много лет исполняя на гитаре, я знал тысячи текстов и мелодий. И в моем репертуаре имелись не только туристские песни для костра. Я постоянно участвовал в школьной, потом в студенческой, затем в институтской самодеятельности. Был непременным призером всевозможных конкурсов и смотров, особенно часто выступал на мероприятиях, посвященных дню Победы. Я помнил неизмеримое множество военных песен, которым учил в детстве покойный дедушка-фронтовик, мамин отец. Разумной свой частью я понимал, что все временно, и стоит мне протрезветь, как с прежней силой навалится привычная тоска. Но сейчас мне было хорошо с дядей Костей. Быть может, даже лучше, чем оказалось бы с любым из прежних друзей-ровесников. Мы выпили всю бутылку. С учетом практического отсутствия закуски, его возраста и моей непривычки к большим дозам, нам оказалось больше, чем достаточно. Но мне как бы не хватало. И я уже созревал для того, чтобы протянуть руку к нижней секции буфета и выдернуть очередной снаряд из боезапаса, как вдруг в дверь позвонили. Длинно и решительно. Дядя Костя мгновенно преобразился. Сник, будто из него выпустили воздух, уменьшился и как-то затвердел. Он сразу понял, кто это. Нетвердой походкой я прошел в переднюю и открыл дверь.
— Мой у тебя? — с порога спросила соседка Марья Алексеевна Не дожидаясь продолжения, дядя Костя с поднятыми руками возник в проеме кухонной двери. Соседка бросила на него такой взгляд, что я сразу представил, что ждет его, едва он переступит порог своей квартиры и за ним закроется дверь.
— Женя, Женя… — она укоризненно покачала головой, глядя на меня. — Этому-то в любой момент лишь бы выпить… А ты-то? Тебе ведь наверное, вообще вредно пить!
— Мне, Мария Алексеевна, — с пронзительной пьяной ясностью ответил я.
— Теперь уже вообще ничего не вредно.
* * *
Как ни странно, после занятий с внуком дяди Кости я ощутил в себе пустоту.
В смысле, что пока изучал учебник, а потом излагал предмет мальчишке, я как-то воспрял духом и даже на время забыл свое положение. Материал показался интересным. И я чувствовал снова свою нужность и способность на нечто, кому-то недоступное. А теперь все было закончено, и даже книжка отдана обратно. И мне снова стало грустно.
И я уже с нетерпением ждал окончания своего бессмысленного отпуска.
  
8
 
На работе все оставалось неизменным.
Я понял это, едва переступив порог нашей старой душной комнаты. И на душе моей стало еще тоскливее. Дома удавалось отвлекаться — по крайней мере, так мне казалось теперь. А тут все было до тошноты прежним. И напоминало о времени, когда я был другим. Здоровым и уверенным в себе.
Мироненко выглядел еще более крепким и самодостаточным. Начальник возвышался над столом, как небольшой, но гранитный монумент. Рогожников по-прежнему чертил тихо и озабоченно, ничем не выдавая своего присутствия.
Что-то показалось новым в Виолетте. Я не сразу понял, в чем дело, лишь через некоторое время догадался, что она сменила духи. Если прежде от нее веяло арабской медовой сладостью, то теперь в комнате витал слабый аромат чего-то терпкого — индийского, сделанного по французской лицензии. И, как всегда после промежутка времени, она обновила туалет. По крайней мере, юбку — сзади сейчас у нее был такой разрез, что когда она подходила к начальнику, я невольно отводил глаза от ее стройных и совсем молодых на вид ног, призывно сверкающих в складках ткани. Увидев это в первый раз, я отметил, что слегка ожил, если замечаю такие вещи. Но тут же вспомнил об Инне, и настроение упало ниже прежнего.