Первая любовь (СИ)

Дина улыбнулась:
— Ты смешная. Так что, хочешь йогой позаниматься?
— Конечно, хочу!
— Любознательность — это хорошо, — кивнула она. — Тогда завтра часов в шесть подходи к тетке.
— В шесть?! — округлила я глаза.
— Позже нет смысла. Не сможешь?
— Нет, я приду. Обязательно.
Когда я подошла к своей калитке, там уже околачивался Денис.
— Привет, Манюня! — воскликнул он радостно. — Гулять ходила? А чего не позвала?
— Не гулять, — ответила я строго. — А по делам. А ты..?
— А я зашел проведать нашего тигра. Как он себя ведет? Слушается? Можно его повидать?
Я усмехнулась: каков хитрец! Придумал повод меня навещать.
Мы зашли в калитку, я хотела оставить незваного гостя во дворе и вынести ему Гришу, но и заметить не успела, как Денис проскользнул в дом вместе со мной. Очень любезно раскланялся с мамой — так что ей стало неудобно не пригласить его на обед. Пока мы с ней накрывали на стол, Денис очень мило играл с котенком. Я даже засомневалась в той аттестации, которую дал ему Глеб: разве может быть плохим человек, который так любит животных?!
Прибежал дядя Сергей, и мы сели за стол. Он очень торопился, но за чаем все же перебросился с Денисом парой слов: где живешь, на кого учишься? Очень это все походило на допрос кавалера — я и хотела б сказать, что он не мой, но язык не поворачивался: невежливо как-то. Потом отец ушел, а Денис — нет. Мама включила телевизор — там шло интервью с Михалковым, которого она очень любит как актера и общественного деятеля, и мы стали смотреть его втроем.
ГЛЕБ
У меня не было права беситься и ревновать — я отлично сознавал это, но перестать так делать не мог. И если в случае с татарской мартышкой был более или менее искренен с Машей, то вот Уваров раздражал меня не только потому, что он действительно никчемный человек. Хотя и не без этого. Да что там, настоящий подлец! Без каких бы то ни было моральных принципов. И у меня все внутренности леденели, стоило только представить мою Марусю в его грязных лапах. Знаю, знаю, что она не моя — в том смысле, что не давала на это согласия — но по моему внутреннему чувству — моя. С головы до ног, от первого ощущения до последней мысли. Ну, или это я — ее. Сдался с потрохами, еще в ту нашу встречу в детстве у реки. И не могу думать ни о чем, кроме нее, целыми днями. Как пацан, витаю в облаках без конца, и из рук все валится. Хорошо, что сегодня идем вместе за ягодами, а то уж очень тревожно, как она там без моей защиты, что еще за шваль к ней пристает на этот раз. То, что чисто, легко пачкается, а она такая чистая, что прямо светится, и этот свет влечет всех окружающих насекомых.
Ради похода в лес с Машей батя разрешил мне прогулять часть работ — я даже удивился его доброте. И не надеялся, что так надолго отпустит, максимум на час рассчитывал, с последующей отработкой, но стоило только заикнуться про соседку, он отбросил сеть, которую чинил, и уставился на меня в упор — аж смутил.
— Маша? — повторил он за мной, не сводя пристального взгляда с моей персоны. — Что ж, хорошая, вроде, девка. Ты смотри только, парень, сильно губу не раскатывай. Чай, не захочет она с тобой в военный городок. Городские барышни — они такие, комфорт любят и общество…
Грудь мою пронзило огнем. Откуда он знает, что мои мечты простираются так далеко? Отец снова будто бы мысли прочитал:
— Да немудрено угадать, чего ты там нафантазировал. Того и гляди, голову своротишь, на соседский участок заглядывая. Я тебе, сынок, мешать не стану и отговаривать тоже, тем более, что, поди, поздно уже. Но имей в виду. Побереги себя. Теперь уж все не то, что в детстве. Труднее будет.
Я вздохнул и нахмурился. И верно. Поздно уже. И всегда было поздно. Так чего беречь? Нечего.
С пустыми руками идти не хотелось, я взял лукошко и насобирал немного малины, а уж потом отправился на соседский участок. Во дворе Маши не было, и я набрался наглости постучать в дверь. У нас на селе как-то не принято входить в чужой дом почем зря, без приглашения, но на мой стук никто не ответил, а мне позарез нужно было увидеть Марусю, и мы ведь договаривались… Поэтому я приоткрыл незапертую дверь и прислушался. В прихожую из следующей комнаты долетали звуки телевизора и голосов, среди которых я с ужасом и возмущением различил ненавистный мне голос Уварова. Он-то что делает в доме???
 
— Потеря понятия греха, утрата стыда и есть снятие тормозов, — громко вещал телек голосом Михалкова, — дальше все что угодно может быть…
Его перебил громкий, наглый смешок Уварова, который заглушил дальнейшие рассуждения Никиты Сергеевича:
— Какая чушь! Он все с ног на голову переворачивает! Всем известно, что именно запретный плод сладок! Если нет греха в разврате или воровстве, то они никому не интересны…
— Ну вы скажете, молодой человек! — возразил ему голос Машиной мамы. — Какая-то извращенная у тебя логика…
— То есть, вы не согласны с тем, что педофилия в кругах католических священников связана с их пожизненным целибатом?
Я остановился и прикрыл глаза на секунду. Во мне со страшной силой клокотал гнев, который грозил разнести в пух и прах не только Уварова, но и полдома вокруг него. Что за ушлепок! Зачем он это говорит в присутствии женщин?! Ну ладно, ты моральный урод, но зачем проповедовать другим свое уродство?! Переведя дух, я все-таки подошел к приоткрытой двери в комнату и распахнул ее.
Все оглянулись на меня, Денис замер на полуслове, и только Михалков продолжал вещать об утрате морали и нравственности в обществе.
— Глеб! — вроде бы радостно, но в то же время нервно воскликнула Маша. — Наконец-то ты пришел! Я тебя жду. Пойдем…
Она вскочила с лавки и в два шага приблизилась ко мне.
— Что он тут делает? — прошептал я ей, но вышло больше похоже на рык.
Она беспомощно пожала плечами, показывая, что непричастна к этому безобразию.
— А ты что, хозяином уже заделался у соседей? — с вызовом бросил Уваров.
— Молодые люди… — возмутилась хозяйка, — давайте-ка вы будете отношения на улице выяснять.
— Пардон, ма шер мадам! — подскочил этот выродок. — Гран мерси за гостеприимство! Спешу откланяться для исполнения вашей просьбы.
Я только нервно поджал губы, чтобы не выругаться в его адрес неподходящими для женских ушей словами. Кивнул тете Вале и потащил Машку за руку на улицу быстрым шагом, не оглядываясь. Уваров, конечно, догнал нас во дворе.
— Экий ты невежа, Стрельников! Прешь, как танк! А как же наши отношения?
— С тамбовским волком в отношения вступай, — выплюнул я сквозь зубы, ускоряя шаг.
— Ай-яй-яй, какой позор! Бежишь с поля боя! — крикнул он мне вслед, но догонять не стал. К счастью. Иначе получил бы по первое число. А это, к сожалению, могло иметь весьма неприятные и далеко идущие последствия.
— Глебушка, не сердись, пожалуйста, — лепетала Маня, едва поспевая за моим шагом.
А я не то что сердиться — у меня в груди куски обледеневшего металла плавились от этого ее «Глебушка».
— Я его не приглашала, честное слово! — продолжала моя кроха. — Он пришел, как будто бы котенка проведать, и сам в дом зашел, а потом вынудил маму его на обед пригласить. Такой хитрюга…
Я не выдержал и рассмеялся. Замедлил ход, а потом совсем остановился и, не выпуская ее руки, посмотрел в глаза.
— Что ты смеешься? — спросила она, краснея, как маков цвет.
— Ты смешно выражаешься. «Хитрюга»!
Она опустила свои колдовские зеленые глазки.
— Маш…
Еще один выстрел взглядом прямо мне в сердце.
— Я не имею права запрещать тебе общаться с кем-либо. А ты не должна передо мной оправдываться.
— И все-таки я вижу, что ты злишься, и чувствую себя виноватой.
— А ты не чувствуй. Ты ни в чем не виновата. Только он. Пес смердящий!
— Может быть, ты мне все-таки объяснишь, чем он тебе так неприятен…
— А тебе мало этой проповеди про сладость запретного плода? Да он же моральный урод — это на его мерзкой роже черным по белому написано!