Вариант Юг (СИ)
Командир ударников, не будь дураком, на временное перемирие согласился и, пользуясь короткой передышкой, попробовал обойти бронепоезд, чтобы подорвать за ним пути. Хороший план, да вот только Павлуновский, Ховрин и Железняк, тоже не простаки. Они сообразили, чем им грозит окружение. И погрузив на площадки бронепоезда балтийцев, отстреливаясь из пулеметов и орудий, отряд Красной Гвардии выскочил из кольца и вернулся в Белгород.
На следующий день Иван Павлуновский отправил в Петроград телеграмму:
«Отряд Корнилова, численностью до 3-4 тысяч человек с достаточным количеством пулеметов, занимает ст. Томаровку в 28 верстах от Белгорода. 25 ноября мы дали первый бой войскам Корнилова. Бой произошел у Томаровки. Результаты боя: один эшелон Корнилова разбит, другой поврежден. Наши потери: 2 убитых, 3 раненых. Потери Корнилова неизвестны, должно быть, значительны».
Это известие вызвало бурную реакцию среди верхушки большевиков. Настолько, что Лев Давидович Троцкий в газете «Известия» про бой даже статью тиснул. И там же был опубликован документ под названием «Декрет об аресте вождей гражданской войны против Революции». Но это все было где-то далеко, в столице, а события вокруг Сумской железной дороги развивались своим чередом. Ударники Манакина все же подорвали железнодорожные пути, и этим оградили себя от грозного красного бронепоезда, а большевики ждали подкреплений и повторять свою попытку разгромить корниловцев не пытались.
В итоге, на некоторое время все замерло без движения. Обе стороны отдыхали и боевые действия продолжились только 27-го ноября, когда ударники покинули Томаровку и направились к станции Сажное на железнодорожной ветке Москва-Харьков. К товарищу Павлуновскому в этот же день, ближе к вечеру, прибыла помощь, 1250 лихих севастопольских моряков Алексея Мокроусова с четырьмя трехдюймовыми орудиями и парой аэропланов...
Командир 1-го Черноморского революционного отряда, широкоплечий брюнет, как и все вокруг него, в бушлате и бескозырке, не стал ждать, пока эшелон с моряками остановится на станции Белгорода. Он спрыгнул с подножки вагона, а за ним последовали его ближайшие помощники, среди которых находился уже знакомый нам старший рулевой с эсминца «Гаджибей» Василий Котов. Матросы промели своими клешами загаженный холодный перрон и напротив входа в вокзал их встретили местные командиры, комиссар Павлуновский, его товарищ Ильин-Женевский и вожак балтийских моряков Ховрин.
Большевики обменялись приветствиями, и Мокроусов спросил Павлуновского:
- Ну что, где хваленые ударники? Кого бить?
- Да черт их знает, куда они делись, - пожал плечами комиссар, худощавый тридцатилетний мужчина в офицерской фуражке и новеньком светло-коричневом тулупчике. - Вчера еще эти сволочи в Томаровке сидели, а сегодня уже никого.
- Так что же, получается, вы их упустили? - ухмыльнулся Мокроусов. - Тяму не хватило старорежимников к ногтю прижать?
Вместо Павлуновского командиру севастопольцев ответил Коля Ховрин, двадцатишестилетний балтийский моряк с суровым насупленным лицом:
- Сил маловато. Кроме моих братишек и Железняка никто драться не желает. Хорошо хоть в спину не стреляют, уже не мало.
- Значит, основная нагрузка на моих черноморцев ляжет?
- Да, - Павлуновский кивнул.
- Тогда переночуем в городе, а поутру начнем преследование.
- Нет. Надо сразу в бой.
- А что так? К чему спешка? - удивился командир черноморцев.
Белгородский комиссар посмотрел на моряков за спиной Мокроусова и сам спросил:
- Люди с тобой надежные?
- Все как один, комиссар. Не переживай, каждый предан делу революции. Можешь напрямую говорить.
- Ладно, напрямую, так напрямую. В городе неспокойно, поляков шестнадцать тысяч в одном полку, сидят в своих казармах с пулеметами и ждут, чем дело закончится. Харьковчане с запасниками разбегаются, а народ начинает нам в спину плеваться. В общем, не нужно сейчас в город входить, а то мало ли что. Вон, - Павлуновский кивнул на Ховрина, - балтийцы погуляли чуток, шороху среди местной контры навели, и как бы теперь восстания не случилось. Мы его задавим, это само собой, но сейчас главное остановить ударников.
- Не дрейфь, браток, - Мокроусов оскалился. - Пока местные буржуи могут спать спокойно, а мы с балтийцами пойдем корниловцев бить. Кстати, генерал с ними?
- Слух ходил, что он в эшелоне. Но если судить по тому, что ударники дрались не очень хорошо, думаю, что это ложная информация.
- Жаль, что Корнилова нет. Ну ничего, еще пересечемся. - Мокроусов обернулся, посмотрел на моряков, вылезающих из вагонов и, повысив голос, выкрикнул: - Всем назад! Продолжаем движение!
Черноморцы подчинились, нрав у Мокроусова, порой, был бешеный, рука тяжелая, а «маузер» всегда готов к применению. Командиры вернулись в эшелон и, протиснувшись между телами моряков, Василий Котов оказался на своем месте, в классном вагоне, где в окружении нескольких смеющихся матросов, словно княгиня на балу, на экспроприированном в дороге плюшевом диванчике расположилась Наташка.
- Что там? - спросила Василия подруга, кивнув на пустынный перрон вокзала.
- Эшелон следует на Томаровку, это километров сорок от города. Там высаживаемся и идем вслед за ударниками.
- Теперь они за все ответят, - со злостью произнесла Наталья. - Кровью умоются! Гады!
Сам Котов, к ударникам претензий не имел, но спорить с девушкой не стал, и согласился:
- Да, умоются.
Лязгнув сцепами, вагоны дернулись, и эшелон с черноморцами проплыл мимо вокзала, а за ним окраины Белгорода, и начинался очередной отрезок пути, который закончился на окраине Томаровки. Дальше дороги не было, местные железнодорожные рабочие, под охраной балтийцев и бронепоезда, спешно восстанавливали порушенное корниловцами полотно. Поэтому черноморцам пришлось покидать нагретые теплушки и выйти на холодный степной грунт.
По команде Мокроусова и других командиров красной морской пехоты, увешанная ручными гранатами и перекрещенными пулеметными лентами, вооруженная винтовками и несколькими пулеметами масса чернобушлатников хлынула на землю. Моряки сразу же построилась в походные колонны и, сопровождаемые разведчиками Ховрина, двинулись по следам не желавших сдаваться золотопогонников. Сил у отдохнувших в дороге черноморцев было много, шли они ходко, след бегущих корниловцев был виден четко, и моряки прошагали почти всю ночь без больших остановок.
Под утро бойцы 1-го Черноморского революционного отряда сделали привал в одном из больших поселений, до полудня передохнули и снова пошли. Но в этот раз они двигались недолго, до тех пор, пока в одном из хуторов на пути, по ним не начали стрелять. Неожиданно из крайней покосившейся хатки раздалось несколько винтовочных выстрелов, и двое моряков, идущих впереди, свалились наземь и окрасили серую застывшую землю алой кровью.
- Убили! - разнесся чей-то истошный крик.
- В цепь, мать вашу! - тут же последовала команда Мокроусова.
Моряки растеклись вдоль околицы, и передовой отряд, полторы сотни матросов с «Гаджибея» и «Гангута», которыми командовал Котов, первым начал наступление на хутор. Снова из хатки защелкали выстрелы, и еще один из черноморцев погиб от пули закрепившихся в хилом глинобитном укрытии контрреволюционеров. Матросы залегли. Василий при этом оглянулся на Наталью, припавшую к земле с небольшим «браунингом» в руках, и почему-то подумал, что здесь и сейчас в своем жакете она выглядит нелепо и не к месту, а затем он удобней перехватил винтовку и поднялся во весь рост.
- Братва! За мной! - выкрикнул он.
- А-а-а! - поддержали его моряки.
Черной волной матросы нахлынули на хутор. И сразу же в окна, из которых велась стрельба, полетело несколько гранат. Взрывы почти обвалили постройку. Но она устояла, и с винтовкой наизготовку Котов первым ворвался внутрь.
На полу скромного саманного жилища, посеченные многочисленными осколками, находились мертвые люди, около двух десятков. Они были одеты в гимнастерки и почти все лежали на серых шинелях, раскиданных по хате. Многие из убитых были в окровавленных бинтах, и Василий понял, что его браточки только что прикончили раненых корниловцев, оставленных на хуторе при отступлении. Видимо, ударники решили не сдаваться и оказать сопротивление матросам, за что поплатились. Не стали бы стрелять, глядишь, остались бы жить.