Необузданные Желания (ЛП)

— Но откуда ты знаешь?
— Потому что ее нельзя сломить, как арахис из пенопласта.
— Или твое эго.
Его глаза разгораются.
— Ты что мне дерзишь?
— Не делай вид, что тебе это не нравится.
Хриплым голосом он говорит:
— Иди сюда, и позволь мне показать тебе, насколько сильно мне это нравится.
Вздохнув, я поворачиваюсь и иду в другую сторону.
— Позже. Извини. Я слишком рассеяна. Это самый долгий период, когда я не разговаривала с ней с тех пор, как мне было пять лет, и я чувствую, что у меня не хватает конечности. Когда мы разговаривали по телефону, ее голос звучал нормально — как обычно, — но мне кажется, что это было миллион лет назад. А что, если это было притворство? Что, если он заставлял ее казаться счастливой? Что если...
Кейдж протягивает руку, усаживает меня к себе на колени и обхватывает рукой мой подбородок. Глядя мне в глаза, он говорит:
— С ней все в порядке, детка.
Он крепко целует меня. Я мгновенно расслабляюсь, тая в его твердом теле, наслаждаясь ощущением его рта.
— Лучше? — шепчет он, когда мы отрываемся, чтобы сделать вдох.
Я прячу лицо у него в шее.
— Лучше. Если он причинит ей боль, будь, пожалуйста, так любезен прикончи его.
Кейдж выдыхает.
— Я вижу, что здесь не будет мира, если я не положу ему начала.
На его столе звонит сотовый телефон. Мое сердце начинает бешено колотиться. Я спрыгиваю с его колен и смотрю на телефон, прижав руки по обе стороны от лица и прикусив губу.
Качая головой, Кейдж разворачивает стул и тянется за ним. Он отвечает, ничего не говоря, что довольно странно с его стороны, затем мгновение слушает. Потом он вешает трубку и смотрит на меня.
— Она уже поднимается.
Издаю негромкий звук радости и ужаса и выбегаю из комнаты на лестничную площадку лифта.
Перед входной дверью находится ряд лифтов. Мы находимся на верхнем этаже высотного здания.
Моджо, растянувшийся на полу гостиной, поднимает голову и смотрит на меня. Он гавкает в знак солидарности, а затем быстро снова засыпает.
Я задерживаю дыхание, когда лифт замедляет ход и останавливается. Двери раздвигаются, и вот она.
Выглядит так, словно возвращается с ретрита по йоге в аду.
Дело не в ее наряде, который представляет собой красивый кремовый кашемировый свитер, дизайнерские узкие джинсы и заоблачно высокие каблуки, и не в ее лице, которое такое же красивое, как всегда. Хотя, может быть, и тоньше.
Все дело в ее глазах.
Ее обычно ясные зеленые глаза — ее обычно сухие ясные зеленые глаза — наполняются какой-то странной водянистой субстанцией, которую, если бы я не знала ее лучше, приняла бы за слезы.
Мое сердце подпрыгивает.
— Слоан? — нерешительно спрашиваю ее я.
Ее лицо морщится. Она роняет сумку, которую несет, затем икает и громко говорит:
— Как ты, черт возьми, поживаешь, сестренка? — и обнимает меня.
Я чувствую запах алкоголя, и меня переполняет облегчение.
Она всего лишь пьяна, а не плачет. Плакать означало бы, что это конец света.
Я выпаливаю:
— Я в порядке, я так волновалась, я не могу поверить, что этот ублюдок забрал тебя, Кейдж убьет его, если он причинил тебе боль, о боже, я так сильно по тебе скучала, ты в порядке?
— Отлично. Великолепно, детка, просто великолепно.
Она смеется. Ее смех звучит безумно.
Я отстраняюсь и держу Слоан на расстоянии вытянутой руки. Изучая выражение ее лица, я говорю:
— У меня от тебя мурашки по коже.
— Девочка, — икает она, — это взаимно.
Снова обезумев, я оглядываю ее с головы до ног.
— Слоан, поговори со мной! Ты ранена?
Она энергично кивает.
— Такое ощущение, что с меня содрали всю кожу, и бросили в кипящую воду, и там тоже есть провод под напряжением, так что меня бьет током, пока я варюсь заживо. Нет. Нет, нет, дело не в этом. Такое чувство, будто меня душат, поджаривают на раскаленных углях и сбрасывают с очень высокого здания, и все это одновременно. Это ужасно. Это хуже всего! Как, черт возьми, ты с этим справляешься?
Теперь я в полном замешательстве.
 
— Справляюсь с чем, милая? О чем, черт возьми, ты говоришь?
Из-за моей спины Кейдж говорит:
— Мне кажется, она пытается сказать тебе о том, что влюблена.
Мы обе смотрим на него. Потом мы смотрим друг на друга. Затем Слоан устало произносит:
— О, черт.
Я кричу:
— Да не может быть! Ты влюблена в своего похитителя? — Она кривляется. — Я имею в виду... может быть? Откуда ты знаешь, действительно ли это любовь?
Кейдж складывает руки на груди.
— Это любовь только в том случае, если ты готов умереть за того, кого любишь.
Ее стон слабый, жалкий и даже более тревожный, чем почти-попытка-не-разрыдаться.
— О, нет. Слоан, у тебя нет к нему чувств. Такое иногда случается с теми людьми, которых похищали. У них появляется симпатия к своим похитителям. Это называется Стокгольмский синдром, и это… Почему ты смеешься?
— Долгая история. Кто-нибудь, пожалуйста, может принести мне выпить? Я думаю, что хотела бы провести следующие несколько дней в состоянии комы.
Она проходит мимо меня в гостиную и бросается лицом вниз на диван. Я беспомощно смотрю на Кейджа, который почему-то не кажется удивленным таким поворотом событий.
— Лучше присмотри за ней, — говорит он, дернув подбородком в ее сторону. — Я принесу вам, девочки, немного виски. Похоже, тебе тоже не помешало бы выпить.
Кейдж целует меня в лоб, затем неспешной походкой направляется на кухню. Я спешу к Слоан, опускаюсь рядом с ней на колени на пол рядом с диваном и глажу ее по волосам.
Слоан поворачивает голову и смотрит на меня, а затем шмыгает носом.
— Знаешь, что самое худшее?
— Что?
— Он мне нравится. Он умен. И забавный. О боже, это сухое чувство юмора. Оно точь-в-точь как у меня! И он такой же упрямый, как и я. Еще больше. Ты не поверишь, насколько этот человек упрям. Он практически мул. — Ее лицо снова морщится. Она хнычет. — Как один из тех мулов, на которых они возят туристов на дно Гранд-Каньона.
Я не уверена, что происходит, но Слоан ни за что не влюбится в своего похитителя. Она не влюбляется. Это просто не то, что она делает. И не с ним.
Интересно, это что-то вроде декомпрессии, которая происходит после травмирующего события? Я понятия не имею, что сказать, поэтому просто издаю успокаивающий звук и продолжаю гладить ее по волосам.
Она переворачивается на спину и закрывает глаза рукой.
— И от него хорошо пахнет. То есть, когда он не курит. И он щедр. Боже, ты бы видела эти украшения! Вот, взгляни на это.
Слоан протягивает мне руку, демонстрируя браслет с крупным бриллиантом, который я бы не стала надевать на улице из страха, что меня ограбят.
— Он купил тебе это?
— Да. И одежду. Так много одежды. Нижнее белье La Perla. Кашемировые свитера всех цветов. Джинсы за тринадцать сотен долларов, черт возьми. Кто делает это для своего пленника? И он защитил меня от MС-13! Он спас мне жизнь! — Она издает стон. — И когда я попала в больницу...
— В больницу? — Повторяю встревоженно. Она игнорирует мой вопрос.
— ... он остался со мной и рассказал мне сказку на ночь, и хотя он сказал, что я похожа на верблюда, на самом деле он не это имел в виду. И когда медсестра сказала, что я беременна...
— Беременна?
— ... он позвонил Ставросу, чтобы тот приехал за мной. Он не хотел, но он сделал это, потому что думал, что Ставрос был отцом ребенка, и это было правильно, но когда он узнал, что Ставрос не был отцом ребенка, он снова похитил меня!
Я кричу:
— Кто отец этого ребенка?
Она игнорирует этот вопрос и продолжает безостановочно перечислять положительные качества Деклана, пока не исчерпывает себя — это занимает некоторое время — и не замолкает.
Я сижу ошеломленная.
Многое произошло с тех пор, как ее похитили.