Миллион поцелуев в твоей жизни (ЛП)

“Он холодный. Это мало что говорит. Часто хмурится на людей. Совсем не очень дружелюбный, но все же каждый хочет быть его другом.”
“Все дело в названии”, - говорит он. “Их волнует только то, что я Ланкастер. Они хотят быть со мной в хороших отношениях”.
Он часто вмешивается, в то время как я ничего не сказала.
“Он угрожает. Жестокий. Он не улыбается — как всегда. Вероятно, он недоволен своей жизнью," — заканчиваю я, решив что-то добавить в последнюю секунду. “У него синдром бедного маленького богатого мальчика”.
“Что это, черт возьми, такое?”
Я игнорирую его бомбу, изо всех сил стараясь не реагировать заметно. “Да ладно, ты же знаешь”.
“Я хочу услышать, как ты объяснишь это”. Его голос смертельно мягкий, а блеск в его глазах такой холодный.
Сделав глубокий вдох, я говорю ему: “Это когда твоя семья полностью игнорирует тебя, а деньги — единственный источник любви. Они обращают на тебя внимание, когда считают это необходимым, но в остальном ты просто опора в их так называемой семейной жизни. Ты же ребенок, верно? Они слишком заняты, вмешиваясь в жизнь других людей, в то время как они совсем забывают о тебе.”
Его улыбка не дружелюбна. Это прямо-таки угрожающе. “Интересное описание. У меня такое чувство, что ты знакома с таким обращением.”
Я хмурюсь. “Что ты имеешь в виду?”
“Харви Бомонт — твой отец. Один из крупнейших брокеров коммерческой недвижимости во всем Нью-Йорке, верно?” Когда я просто смотрю на него, он продолжает: “Мои братья занимаются этим бизнесом. Они знают о нем все. Он безжалостный ублюдок, у которого огромная коллекция бесценных произведений искусства”.
Слышать, то как он обзывает моего отца, немного сбивает с толку.
“Моя мать — коллекционер”, - признаюсь я, слова слетают с моих губ, не задумываясь. “Это единственное, что у нее есть в жизни, что делает ее по-настоящему счастливой”.
О Боже. Я ненавижу то, что только что призналась ему в этом. Он не заслуживает того, чтобы знать что-либо о моей личной жизни. Он может взять любую информацию, которую я ему дам, и исказить ее. Заставляет меня говорить как грустную маленькую девочку.
Которой, по его словам, я и являюсь. И, может быть, он прав. Я не особенно нравлюсь моей матери. Мой отец использует меня как опору. Они оба слишком контролируют мою жизнь и используют это, чтобы сказать, что хотят защитить меня. Я думала, что у меня есть друзья, но теперь я в этом не уверена.
“Пентхаус на Манхэттене, где выставлены все произведения искусства — ты там выросла?”
Я пытаюсь игнорировать тревогу, пробегающую по моим венам от его слов. На его знакомство с моей жизнью. Жизнь, частью которой я на самом деле больше не чувствую себя, так как большую часть последних трех лет я провела в школе Ланкастер, а теперь и четыре.
Я сажусь прямее, выбрасывая из головы все мысли о бедной, жалкой себе и вежливо улыбаюсь Крю.
“Мы переехали в эту квартиру, когда мне было тринадцать”, - подтверждаю я.
“И ты единственный ребенок в семье."
Моя улыбка исчезает. “Откуда ты все это знаешь?”
Крю игнорирует мой вопрос.
“Никаких других братьев или сестер, верно?”
Я — гордость и радость моего отца и худший кошмар моей матери. Она сказала мне именно это прошлым летом, когда мы были в отпуске на Итальянской Ривьере, и мой отец купил по завышенной цене произведение искусства подающего надежды художника, которого он только что открыл. Мы только что обнаружили. Мой отец купил эту вещь, потому что она мне понравилась, полностью игнорируя ее мнение. Мать ненавидела это. Она предпочитает более современные произведения, в то время как у этого художника были работы, восходящие к периоду импрессионизма.
Она так разозлилась на меня, когда папа купил эту картину и заплатил огромную сумму денег, чтобы отправить ее домой. Она сказала, что он больше не слушает ее, только меня, что было неправдой.
Харви Бомонт не слушает никого, кроме самого себя.
“Нет братьев и сестер”, - наконец признаюсь я. “Я единственный ребенок в семье."
“Вот почему он так чрезмерно заботится о тебе, верно? Его драгоценная дочь, обещанная ему благодаря странной церемонии невинности.”
 
Его взгляд останавливается на бриллиантовом кольце на моей левой руке, и я тут же роняю его на колени. “Вы все просто любите смеяться надо мной за это”.
“Кто это ‘вы все’?”
“Все в моем классе, во всей этой школе. Не то чтобы я была одна на том балу. Там были и другие девочки — некоторые даже сейчас посещают эту школу. Церемония не была жуткой. Это было что-то особенное.” Я закрываю блокнот и наклоняюсь, доставая свой рюкзак. Я запихиваю все внутрь и застегиваю молнию, прежде чем встать, перекидывая рюкзак через плечо.
“Куда ты идешь?” — недоверчиво спрашивает он.
“Я больше не обязана терпеть твои расспросы. Я ухожу.” Я отворачиваюсь от Крю и направляюсь к двери, игнорируя мисс Сков, зовущую меня по имени, когда я выхожу из ее класса.
Я никогда раньше не уходила с занятий раньше, но в этот момент я чувствую себя сильной.
И я даже не извинилась.
9. Рен
На следующий день, после моего бегства с седьмого урока, наступает время обеда, и я подхожу к столу, за которым сидят девочки из моего старшего класса. Девочки, с которыми я хожу в школу с начала первого курса, но ни одну из них я не могу назвать своей подругой.
Уже нет.
О, мы были близки, когда все только начиналось. Я была совершенно новой и совершенно новой для них, хотя тогда я этого не понимала. Они считали меня милой и стильной, и я наслаждалась их вниманием и одобрением.
Это все, чего я когда-либо хотела. Утверждение. Вписываться в общество.
Вместо этого я выделялась. Шло время, и в конце концов я им надоела, и мы все больше и больше отдалялись друг от друга. Пока они в конце концов не перестали хотеть проводить со мной время. Они все по-прежнему безупречно вежливы со мной, как и я с ними.
Единственная, кто по-настоящему терпит меня, — это Мэгги, но не так сильно с начала нашего выпускного года, особенно после того, как я увидела, что произошло между ней и Фиг.
Что-то, о чем больше мы никогда не говорили, и меня это вполне устраивает. Мэгги не подтвердила это, но недавно я слышала, что они с Франклином расстались навсегда.
Наверное, так будет лучше всего. Я надеюсь, что наш учитель не имел никакого отношения к их разрыву, хотя в глубине души у меня такое чувство, что он все таки виноват в этом.
Если бы только у меня были реальные доказательства — тогда я бы что-нибудь сказала. Но я не могу пойти к кому-то только с подозрением. Что, если я ошиблась?
Я пугаю девушек, когда без приглашения сажусь за их столик, но ни одна из них на самом деле ничего мне не говорит.
Вместо этого все они улыбаются в мою сторону, прежде чем возобновить свои разговоры.
Я начинаю есть салат, который купила в очереди за обедом, подслушивая их безостановочную болтовню. Надеясь услышать что-нибудь интересное о Крю, я могла бы рассказать ему об этом сегодня на уроке психологии. После того, как я ушла от него вчера, он полностью проигнорировал меня на английском языке ранее. Он даже не ждал на своем обычном месте у главного входа, как он делает каждый день. Я действительно пропустила свой утренний хмурый взгляд, любезно предоставленный Крю Ланкастером.
Не то чтобы я думала, что он всегда ждет меня, но большую часть времени мне так казалось…
Я спокойно ем свой салат, на самом деле не участвуя ни в каких разговорах вокруг меня, пока Лара не задает мне прямой вопрос.
“Что случилось с тобой и Крю Ланкастером?"
Я прекращаю жевать, салат превращается у меня на языке в кашицу. Я проглатываю его, делаю глоток воды и прочищаю горло, прежде чем ответить: “Ничего”.
"Ой. Ну, он спрашивал о тебе.” Это от Брук, лучшей подруги Лары.
Моя вилка со звоном падает в почти пустую салатницу. “Что ты имеешь в виду?”
Лучшие подруги обмениваются взглядами, прежде чем Брук продолжает.