Хроники ветров. Книга 3. Книга Суда

– Случилось что-то? – поинтересовался Лют.
– Нет. Точнее, да. В общем, тут сам разбирайся.
– А что с…
– Потом, позже. – Рубеус вслушивался в зов, пытаясь определить точку выхода. Северо-северо-запад, чуть в стороне от Волчьего перевала, на самой границе Пятна, но по эту сторону. Ухватиться, зацепиться, ответить…
Только бы она не исчезла, только бы дождалась…
– Ты что-то сказал? – переспросил Лют, но Рубеус отмахнулся: сейчас главное успеть, а все остальное потом.
  
Ледяные крылья Северного Ветра раздирали пространство, Анке торопился, но все равно летел слишком медленно. Больше всего Рубеус боялся, что связь оборвется, исчезнет, тонкие нити меняли цвет с невероятной скоростью, и прочесть что-либо было невозможно. Желтый-красный-черный-белый-черный-белый-красный-белый-белый-белый… нити медленно таяли в окружающем снежно-белом мареве.
Ломаная линия плоскогорья разрезала заснеженное поле пополам. С одной стороны – Пятно, с другой – Мертвые степи Святого Княжества. Точка выхода где-то в нагромождении камней, вероятнее всего пещера, нужно искать вход…
Анке тихо скулил и вертелся на месте, подымая целые тучи серебристого легкого снега… В пещере темно и дьявольски холодно, Рубеусу казалось, что он привык к холоду, но находиться здесь, в черно-ледяной утробе горы было просто невозможно. В центре пещеры уродливой статуей лежал мужчина с разодранным горлом, а у самой стены, с головой укутавшись в какую-то грязную овечью шкуру, спала Коннован. Сумасшедшая, ну разве можно спать в таком холоде?
– Эй, просыпайся…
Нити продолжают гаснуть… не слышит, слишком поздно. Неужели он снова опоздал? Ну уж нет.
Овчина смерзлась в тяжелую ледяную глыбу, и Коннован была частью этой глыбы. Какая же она холодная, а сердце бьется едва-едва. Спешить, снова спешить, она умирает… Куда?
Перстень привычно кольнул палец, сообщение состояло из одного-единственного слова: Саммуш-ун. Правильно, там лаборатория, и Карл, если не он, то… смерть.
– Потерпи, хорошо? Еще немного?
Она молчит, но сердце начинает биться чуть ровнее. Новая отсрочка.
– Ей будет больно.
– Конечно, будет. Ей в любом случае будет больно, – Карл действует с профессиональной жесткостью. – Жалеть потом будешь, помогай. Держи.
Коннован вдруг приходит в себя, пытается сесть, вырваться, хрипит… ее боль, наплывая волнами, корежит.
– Терпи, – приказывает Карл, не понятно только кому. – Держи… да держи ты ее, одежду нужно срезать.
И срезает. Черные лохмотья куртки, серые – рубашки, белые, омертвевшие – кожи… ей же больно.
– Ты что делаешь?
– Удаляю некрозы, лучше сейчас, чем потом. Оттают, гнить начнут, а там заражение… иммунитет ни к черту, полный набор, полузалеченные ожоги… – сияющее лезвие скальпеля взрезает коричневую корочку на бедре.
– Обморожение… – синеватое пятно мертвой кожи на ладони…
– И трофические язвы, – лезвие замирает у темного пятна-провала на щеке, точно выбирает, резать или нет. – Это не считая некоторых других… ран. Любопытно.
Тело под руками выгибается дугой и тут же оседает на измазанную кровью простыню.
– Мать твою! Сказал же держать! И еще, поговори с ней.
– О чем?
– Да какая разница, просто поговори, чтобы голос слышала… – Карл взял с соседнего столика тонкие стальные иглы.
– Еще одно, пожалуйста, усвой, что я лучше тебя знаю, что нужно делать. Будешь мешать – она не выживет. Заодно запоминай, как капсулу жизнеобеспечения подключать.
Первая игла с противным хрустом вошла между ребрами.
Коннован
Темно. Холодно. Больно. Три слова моего нового мира. Больше больно, чем холодно, и больше холодно, чем темно. И совсем уж немного страшно.
Лечу. Падаю. Нет, все-таки лечу. Тот, кто меня держит, не позволит упасть.
Все-таки больше холодно, чем больно. И звук мешает, быстрый-быстрый, точно камешек, который катится с горы… звука три, но они как бы вместе. Да, помню, это сердце бьется, точнее сердца – их три. И у меня три, только почему-то медленные и… и больно. Теперь опять больше больно. Голоса. Подслушивать нехорошо, но они сами сюда пришли.
– Держи… да держи ты ее… срезать нужно. Да, черт побери, кое-где вместе с кожей.
Я знаю этот голос. Карл. Карла я боюсь, потому что он жестокий, но не сумасшедший. Сумасшедших я боюсь больше.
– Поговори с ней…
Я хочу говорить, я слышу и понимаю, но ответить не могу, потому что если слова не замерзают, то все равно теряются в темноте. И больно. Карл нарочно делает мне больно.
Карл меня учит, как раньше.
Раньше – Орлиное гнездо, и резко очерченный край пропасти, шагнуть вниз и падать, падать, падать… лететь. Нет, падать…
– Тише, потерпи пожалуйста и все будет хорошо… – этот голос тоже знаком. Его я совсем не боюсь.
– Ты поправишься, ты обязательно поправишься…
Поправлюсь? Я не болею, было плохо, а потом человек и кровь… тепло… я заснула, а проснулась там, где темно. Нет, снова больше больно, чем темно. Я хочу спрятаться от боли, в темноте можно играть в прятки, но Рубеус не отпускает, он здесь, рядом… Хорошо. Он говорит что-то еще… слова проскакивают мимо меня, ну и пусть, главное, что темнота тает. Тает-тает и растает.
В черных глазах я вижу жалость. Странно. Меня не надо жалеть, я ведь дома…
 
Глава 4
 
Фома
Утро выдалось некрасивым, мутно-лиловый будто задымленный воздух, чуть подтаявший снег, сбитый, смешанный с грязью на узких дорожках. Черные силуэты домов и непривычная тишина у колодца. Железная цепь, разматываясь, тихо звенит, натужно, устало поскрипывает ворот, и вода с тяжелым влажным вздохом проглатывает ведро. Теперь назад, подымать тяжелее, чем опускать, капли, скатываясь с ведра, звонко разбиваются о темное дно колодца. Вода холодная, с мелкими белыми кусками льда, но вкусная, свежая.
– Здорово, – тяжелая рука больно ударила по плечу. От неожиданности Фома едва не выронил ведро, ну нельзя же так подкрадываться.
– Здорово, говорю, – повторил Михель, дружелюбно улыбаясь. – Вижу, с самого утра на ногах?
– Как и ты.
– Ага, – улыбка стала еще шире. – Только я домой, а ты, видать, из дому. Дай, помогу.
Не дожидаясь согласия, Михель подхватил полное ведро, он вообще сильный, высокий, наверное, красивый.
– У соседей был, засиделся, пришлось на ночь остаться, ну а как светать стало, так я и домой… батько заругается.
Шаг у Михеля широкий, Фома едва поспевал следом.
– Думал, тута спят все, а гляжу ты с колодцем сражаешься… слушай, а ты не больной часом?
– Я? Нет.
– Да не обижайся, – Михель остановился, давая Фоме возможность отдышаться, а дальше пошел медленно. – Просто хилый ты больно, ажно не понять, в чем душа-то держится.
Сам Михель походил на огромного медведя, а косматая шуба коричневого меха только усиливала сходство. И руки у него как молоты… смотреть на руки было неприятно, сразу вспоминался серый подвал, тазик с водой и расстроенный голос Мутры, уговаривающего написать… во рту моментально появился хорошо знакомый привкус крови.
– Ты чего? – Михель глядел с участием, от которого Фоме мигом стало стыдно за свои мысли. – Побелел весь… как есть, больной, а говоришь, будто нет… не заразный хоть? Да не, навряд ли, тебя ж это… повелитель привел. Ты молоко пей, с медом, и мяса побольше, там навроде батько свинью бить собирается, так я попрошу, чтоб печенки сырой… за недорого отдаст, главное, не жарь, так сразу ешь. Я раньше тоже хилый был, а теперь ничего, выправился. Ну так это… пришли вроде.
  
Михель, поставив ведро на выщербленные ступеньки перед домом, прошелся по двору, постучал по стене дома, пальцем колупнул потемневшие от времени и сырости доски двери и с упреком произнес:
– Не хозяйственный ты. Дров маловато… и мокрые все, ну кто ж так держит под открытым небом, хоть бы ветками какими… вообще поленницу построить надобно. Скотину не держишь? И дом подправить. В лесу мха надрать, а лучше потом поверх смолою.