"Фантастика 2024-1" Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
Иванов устал. Яркая ночь, похмельное утро, собаки, грязь, физические нагрузки на свежем воздухе, беспокойный товарищ с его неуёмным любопытством... Неужели нельзя мирно сесть и посидеть, перевести дух, привести в порядок расшатанный организм с нервами?
— Не томи.
Назойливость Антона начинала раздражать.
— Успокойся. Сейчас.
С натугой поднявшись, инспектор переместился к ёмкости, попытался ощутить, что внутри.
Никаких откликов. Обычный горшок.
Не касаясь, провёл руками вдоль, от горловины к днищу, выискивая малейший намёк на черноту. Повторил движение, перестраховываясь и до ломоты в висках вслушиваясь в себя.
Тишина... Похоже, «обесточил».
Шмыгнул носом от волнения, размял пальцы. Осторожно дотронулся: холод, влага, грязная от долгого пребывания под землёй поверхность.
Осмелев, Иванов поднял увесистую корчагу, потряс. Ни звона, ни стука, но что-то внутри имелось.
— Ну, что? — из-за плеча выглядывал напарник, жадно всматриваясь в Серёгины пассы.
— Ничего. Дай лопату.
— Зачем?
— Разбить.
— Экспонат?! — страшно изумился Швец, ошарашенно смотря на друга. — Ты с ума сошёл?! Это же варварство!
— В музей снеси. Экспертам. Они знают, как положено открывать, — не повёлся парень, опуская сосуд на траву. — Сам же говорил — таких корчаг в каждой экспозиции полным-полно. Рисунков на нашем жбанчике нет, клинопись отсутствует, клеймо дома Фаберже я не обнаружил. Какой же это экспонат? По деревням прошвырнись — там наверняка похожих горшков полным-полно осталось по сараям. Если повезёт — ещё и с народной росписью найдёшь.
— Ну, знаешь... — в призраке вовсю сражались порядочный человек, воспитанный на уважении к прошлому и любопытство. Победило последнее:
— Поберегись!
Поднятая высоко над головой лопата торцом рухнула на гончарное изделие, отозвавшееся чистым, тонким звоном добротно пропечённой глины. По месту удара пробежала трещина.
— Дури поменьше. Внутри стекло может оказаться, — поморщился Иванов, глядя, как Швец, азартно сопя, делает новый замах.
— Угу...
Нового удара не последовало. Изменив стратегию, горшкоруб упёр кончик штыка в расколотый бок и активно заворочал им, расширяя проём. Корчага глухо затрещала, поддаваясь натиску, посопротивлялась для приличия, напоследок протяжно хрустнула и раскололась.
Перед инспекторами открылось развороченное глиняное нутро, а из него торчала блёклая, с рыжеватыми проплешинами, чёрная материя.
Бережно, двумя пальцами Сергей потянул ткань на себя.
— Плотная, — сообщил он. — На шерсть смахивает.
Антон, пристроившись рядом, взялся помогать, неловко вытягивая на себя добычу. Размеры у находки оказались изрядные.
Достав тряпичный ком, друзья принялись растягивать его на склоне впадины, выбрав место почище. Из чёрной ткани, почти сразу, вывалился длиннополый пиджак шелковистого синего сукна, со стеклянными пуговицами и декоративным шитьём по манжетам с обшлагами. В пиджаке оказалась припрятана плоская кожаная сумочка, застёгнутая на ременную пряжку. Последним обнаружился дерюжный свёрточек, перевязанный верёвочкой и удивительно походивший на неопечатанную бандероль.
— Сюртук классический, — расправляя побуревшие от времени рукава пиджака, проговорил призрак. — Карманов нет... Бальный, что ли? Н-да... владелец у него худосочный был. На меня не налезет.
— А это — накидка, — Сергей указал на чёрную ткань, служившую первым слоем в захоронке. — Завязки в районе горла, пуговицы имеются, отворот с плеч почти до пупка свисает. А вот и рукава! Под отворот забились. Скорее, это плащ или пальто... — засомневался он в первоначальном выводе. — Я похожее видел у одного персонажа на картине про Пушкина, где его раненого к саням тащили... Только там одёжка смотрелась побогаче. С меховой опушкой.
— Пелерина называется. Викторианская мода. А картина, которую ты так бездарно описываешь: «Дуэль Пушкина с Дантесом», художника Наумова, — не упустил случая отличиться образованностью напарник. — Сюртучишко — хлам. Материя истлела к одной бабушке, от прикосновения расползается. Боязно держать... Давай ридикюльчик с пряжкой откроем!
— Однозначно. Но сначала со шмотками закончим.
Насмотревшись всласть на давно вышедшую из моды мужскую одежду, трижды прощупав все швы на предмет тайников и позабытых прежним владельцем ценностей, инспекторы, не найдя даже табачной крошки, напрочь потеряли интерес к вещам.
Пришла очередь ремешка, закрывающего кожаные створки сумочки.
Внутри оказалось... подобие косметички. В специально изготовленных пазах покоились расчёска, маленькие ножнички, кисточка, деревянная зубная щётка с частично осыпавшейся щетиной, складная опасная бритва с рукоятью из зеленоватого камня, помазок, одёжная щётка, зеркальце в оловянной оправе с почти полностью потемневшим серебрением и три плоские баночки. Вскрыли первую — белый порошок со слабым запахом мяты, не выветрившимся благодаря герметичной упаковке. Во второй — розоватая, ничем не пахнущая пудра, в третьей — засохшие остатки чего-то красного.
На зуб порошки пробовать не стали. Прощупали стенки гигиенического набора, попробовали на остроту бритвенное лезвие. Выправлена опаска оказалась на славу, получше, чем ножи на Серёгиной кухне.
— Средство для зубов, пудра и помада, — убирая всё на свои места, хмыкнул Швец. — Хозяин-то модником был. Следил за личностью.
— Гомосек? — в подборках определений друг оказался более категоричен. — Красился перед выходом в свет? Бровки подводил, ноготочками не гнушался?
— Мимо. В прошлом косметикой пользовались многие. Мужики — в том числе. И ничего в этом предосудительного не видели. То, что ты сейчас репу по утрам не пудришь — не твоё достижение, а временно устоявшиеся традиции. Для примера: девушки же сейчас почти поголовно в брюках ходят — и нормально, а ещё сто с хвостиком лет... Фотокарточки посмотри — сплошные юбки.
— Сообразил, — отмахнулся Сергей, понимая, что выбрал не самое удачное сравнение для владельца ретро-косметики. — Проехали. Дерюгу давай.
Как всегда, самое интересное оказалось в конце. Размотав перетянутую верёвкой холстину, инспекторы с большим удивлением обнаружили несколько истрёпанных, пухлых книжек, а между страниц самой толстой из них прятались шесть кредитных билетов Российской Империи по двадцать пять рублей, без государевых портретов, причём отпечатанные не вширь, а ввысь.
Коричневатая бумага, номера, неразборчивые подписи управляющего, директора, кассира, двуглавый орёл вверху и чернильное пятнышко на самом кончике одной из банкнот внушали благоговение.
Там же лежала и серебряная мужская булавка с маленьким вишнёвым камешком. Незамысловатой работы, слегка согнутая у основания. Скорее всего, от постоянного ношения владельцем мягкий металл деформировался в угоду фигуре или от частых нажатий пальцами в одну и ту же точку.
— Сто пятьдесят рубликов. Большие деньги!
— Что в книжках?
— Текст. Рукописный. На, сам посмотри, — призрачный инспектор протянул сочинение неизвестного автора другу.
Полистав желтоватые страницы, Иванов убедился, что перед ним ежедневник или дневник. Все страницы покрывал красивый, с завитушками, почерк, умело выводивший латинские буквы. На полях — нарисованные от нечего делать цветочки, иногда — весьма схематичные профили мужчин и женщин. У мужчин неизменно имелись бакенбарды, у женщин — завитушки спадающих к шее локонов.
В документах подобных вольностей не допускают.
Попытался прочесть — вроде бы немецкий.
— В остальных тоже письмена. Ни колец, ни подвесок... — бегло просмотрев оставшиеся книжки и ощупав обложки, погрустнел Антон, изначально надеявшийся найти если не сундучок с золотом, то хотя бы мешочек с драгоценностями.
— Перетряхни ещё раз.
Повторный осмотр ничего не дал. Кроме булавки — никаких украшений больше не обнаружилось, как и царских чеканных червонцев или инкрустированных табакерок.
— Не с нашим счастьем. Впервые нахожу клад, а в нём... А! — махнул рукой Швец, потеряв интерес к содержимому корчаги. — Пиджак жалко... И револьверы.