Дневник отчаяшегося

Но я не верю, что мы сможем вернуться к той жизни, которую вели с вами вчера и которую вы соблазнительно развернете перед нами по возвращении, — слишком много мы уже выстрадали, чтобы путь к кажущемуся абсолюту вел нас по какой-либо иной дороге, кроме глубокой долины страданий. Ад не напрасно открылся перед нашими несчастными глазами, и тот, кто однажды увидел его, не найдет дороги назад к земным пирам. Недавно я рассказывал о мальчике из гитлерюгенда, как он нес изображение Искупителя по мостовой с возгласом «Сгинь, проклятый еврей», рассказывал о самом Гитлере, как он предстал перед собравшимся сбродом в Берхтесгадене и как потом восторженные женщины глотали гравий, которого касалась его нога… какой позор — это ведь был не Антихрист из жития святых, физически красивый и духовно горящий, а скорее жалкое пугало, каждой клеткой чем-то похожий на лавочника средней руки…
И конечно, верх позора, что орава людей, связанных со мной одной национальностью, не только не чувствовала своей испорченности, но была готова в любой момент потребовать от каждого глотания гравия, хамства и такой же испорченности. Я вернулся домой и обратился к Достоевскому, к нему, кого преследуют именно в этой Германии, как никого другого, — я прочел в «Бесах» те слова, которые Петр Степанович говорит сыну генерала… «Глупы все, каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное — равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами. Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями — вот шигалевщина! Не надо образования, довольно науки! И без науки хватит материалу на тысячу лет, но надо устроиться послушанию. В мире одного только недостает: послушания. Жажда образования есть уже жажда аристократическая. Чуть-чуть семейство или любовь, вот уже и желание собственности. Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Всё к одному знаменателю, полное равенство. Папа вверху, мы кругом, а под нами шигалевщина. О, дайте взрасти поколению! Но одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь, — вот чего надо! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал… Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам…» [76]
Конечно, Достоевский прав, конец света наступил. Даже если это конец света слезливого и проклинающего прошлое.
  
9 сентября 1937 [77]
 
В замке Хоэншвангау несколько дней я был гостем его высочества [78]. После долгих ночных бесед с хозяином дома я отправился отдохнуть, но, не найдя выключателя, заблудился по дороге в комнату, которая располагалась в кавалергардском крыле, путаясь в коридорах и винтовых лестницах незнакомого дома, так что в конце концов, смирившись, опустился на ступеньку и ждал рассвета, дрожа от холода. Хозяин дома рассказывал мне разные вещи, которые в нашем контексте звучат словно из далекой дали: о мундштуке, рассчитанном на три сигары, который он, юный принц, видел в пользовании Бисмарка, потому что этот героический чревоугодник только так, от трех сигар одновременно, мог получить достаточно дыма… о благословенном аппетите старого императора, с которым он завтракал незадолго до рокового 1888 года [79]. Наконец он рассказал мне о самых мрачных и трудных часах, пережитых им в должности командующего армией мировой войны незадолго до ее поражения… тогда, в сентябре 1918 года, когда весь армейский резерв растаял до половины, а в распоряжении летчиков группировки оставалось неполных двенадцать гектолитров бензина. В заключение он показал мне фотографию из «Берлинской иллюстрированной газеты», на которой господин Геринг, счастливый семьянин, виден в своем кабинете рядом с Эмми Зоннеманн [80]… на фоне огромного гобелена из частной коллекции Виттельсбахов, который украли brevi manu [81], как, вероятно, и весь остальной реквизит этой впечатляющей фотографии: огромные кольца на пальцах хозяина дома и ожерелья и серьги его женщины. Мы говорили о происхождении этого красивого человека, который в свое время — официальные документы прошли через руки кронпринца, — будучи сыном официантки из Розенхайма, безуспешно добивался приема в баварский кадетский корпус и по этой причине должен был убраться в Пруссию. Однако теперь, создав фантастический герб, господин Геринг ведет свою родословную от какого-то вестфальского военачальника раннего Средневековья и в своем явном психическом расстройстве всерьез воображает себя королем Пруссии собственной персоной. Один мой знакомый, который недавно был в Каринхалле [82], видел на плашках дверей, за которыми жили различные фрейлины этой née [83] Зоннеманн, надписи «Первая фрейлина», «Вторая фрейлина» и т. д. Но все, все они вместе. Все они делают вид, что из «Classa dirigente» [84], придумывают для себя невероятные гербы, составляют для себя еще более невероятную генеалогию, выбирают себе «адъютантов» из обедневшей северогерманской аристократии, которая, как когда-то во времена Бокельсона, толпится в их свите. К жене герра Геринга должны официально обращаться «уважаемая госпожа», герра Геббельса куртуазирует какой-то паршивый принц из еще недавно правящей династии средненемецких земель, даже герр Гиммлер, который ведет на удивление простой образ жизни в остальном, имеет в своей свите, как говорят, медиатизированного аристократа. Но самое страшное — это их женщины: вчерашние манекенщицы, прошедшие через столько рук, которые, хотя и увешаны драгоценностями, выуженными у знатных семей, никогда не смогут признать свое сомнительное происхождение из горничных и кухарок и, представляя собой во внешности нечто среднее между кинодивой и кокоткой, играют в придворные интриги:
 
— Как же это, фрау Геббельс, я постоянно вижу в пользовании вашего мужа три служебных автомобиля, а ведь он имеет право только на два?
Примерно так. И все они такие. Метят в революционеры, а де-факто — мелкая грязная буржуазия, которая не может избавиться от свежих воспоминаний о собачьем ошейнике и которая к концу обеда при догорающих свечах садится за стол изгнанных господ.
Возвращаясь домой, слышу новую историю о скандале, который тревожит общественность. В пер-вый год своего правления, настойчиво продолжая линию 1789 года, нацисты провозгласили дуэль как естественное право каждого — они с большим шумом возвели ее в ранг утвержденного государством метода действий для всех сословий, то есть в будущем разногласия между хозяином и слугой по поводу плохо начищенной обуви решались бы пистолетом. Но теперь этот бумеранг, патетически брошенный в воздух, полетел обратно в лица метателей, и первая же дуэль, проведенная согласно этим условиям, унесла из жизни одного из них, и, согласно старому обычаю, не самого худшего. Господин Роланд Штранк [85] был, по крайней мере, одним из тех немногочисленных журналистов, который превзошел обычный уровень диковатого заучки, — насколько я знаю, он был порядочным человеком, обладающим определенным багажом знаний. В один прекрасный день Штранк обнаруживает, что его товарищ по партии, в духе партийной программы сексуально распущенный молодой парень, завел роман с его дочерью. Он вызывает соблазнителя на дуэль и погибает в этой первой показательной дуэли, состоявшейся при новом режиме. И сразу отменяется то, что еще вчера было провозглашено с такой помпой и что возникло, вероятно, из Геринговой любви к романтике. За простой вызов на дуэль впредь будет грозить каторжная тюрьма, и опасность принимать секунданта от шофера из-за плохо вымытой машины теперь была устранена. С Клеменсом фон Франкенштейном, которого долгая жизнь в скитаниях превратила в скептика, у меня возник принципиальный спор на эту тему. Я только что прочитал роман Борден «Иск за клевету», в котором два английских кавалерийских офицера разрешают спор, возникший в карточной игре баккара, сначала боксом, а затем в суде, при этом их не увольняют, и эта великая писательница по имени Мэри Борден даже представить себе не может европейца, которому поведение таких главных героев показалось бы абсурдным. Я ни в коем случае не являюсь защитником всем известных чудных студенческих балов, но не могу закрыть глаза на то, что с 1918 года, момента официальной отмены дуэли, в Германии наступил полный большевизм чести, и хорошая репутация человека со времен нацистов стала добычей для любого клеветника, которому теперь не нужно бояться серьезных последствий. И не возражайте мне, напоминая, что обычно погибает не тот. Говорить так — все равно что безответственно переоценивать жизнь, к тому же, когда оскорбительный процесс, затрагивающий честь и личную жизнь, вскрывает все внутренние противоречия семьи и жизни, дуэль является гораздо более гуманным способом уладить дело, чем последующая огласка в прессе и наказание шпицрутенами на глазах у черни. Enfin: последние тридцать лет мы наблюдаем немыслимый развал европейских общественных форм, и следует быть осторожными, чтобы не скатиться ниже.