1938: Москва (СИ)
— Я Волга-Браво, как слышите меня, Браво-4?
— Слышу отлично, готов следовать на стыковку
На горизонте показалась черточка, которая в действительности была побольше футбольного поля. За ней тянулся след красного дыма.
— Волга-Браво, вижу ваш дым
— Хорошо, Браво-4, отключаем генераторы. Бросайте баки и готовьтесь к стыковке в «вилку», скорость 250.
Серебров переключил питание на подфюзеляжный бак, отсёк крыльевые и потянул рычаг. Баки, вместе с пилонами, кувыркнулись вниз и стремительно ушли назад, подкинув машину вверх. Компенсировал подъем, обернувшись, увидел, как раскрылись два парашюта в оранжевую полоску: каждый нашедший баки после приземления мог позвонить по написанному на хвостовике бака номеру и сдать их вместе с парашютом в местное отделение Профсоюза за вознаграждение.
Правда, у хозяйственных мужичков некоторым бакам находилось свое применение и многие девки и молодки вокруг аэроузлов ходили в полосатом, зато шелковом белье и в юбках со шнурами, а уж алюминиевую бадью с остатками бензина и подавно можно было пристроить.
Он сбросил газ и постепенно начал снижать скорость, готовясь первым пристыковаться к авианосцу, который по мере приближения рос в размерах, превращаясь в махину из волнистого алюминия, восьмидвигательного летающего мастодонта К-7 с крылом, внутри которого, почти не нагибаясь, ходили люди. Верх воздушного исполина венчала черная с белой полосой тарелка, вроде гриба на ножке-пилоне — антенна, обеспечивающая ему круговой обзор всего, что творится в воздухе на полторы сотни километров.
Тряхнуло — прошел слой потревоженного авианосцем воздуха. 270…270… 260…стрелка ползет влево, 250… 250…
Из крыла самолета-дирижабля выдвинулась мигающая проблесковыми огнями «вилка», вроде той, которую ставят на погрузчики. Серебров начал аккуратно, метр за метром, сближаться. Задача не из легких, пусть и многократно отработанная — «вилка» находилась ниже крыла и была оборудована дефлекторами, которыми управлял оператор стыковки, так, что самолет попадал в конус спокойного воздуха, затягивающий и держащий до определенной степени внутри себя стыкующегося, как шарик в воздушной струе. Но жизнь пилота полна случайностей. Удар винтом по вилке, ошибка в управлении, секундная невнимательность или высотный шквал могут в несколько сотых долей секунды вызвать несколько десятков смертей.
На этот раз судьба была благосклонна к бревет-капитану, а навыки не подвели. Серебров медленно провел машину к стыковочному узлу, выдерживая правильное направление по прицелу и полосатому кресту на «вилке», а затем аккуратно, по сантиметру, положил самолет крыльями на пневматические подушки. Есть касание. Тут же опустился сверху и надулся гибкий рукав-фиксатор, будто черная ладонь гигантской гориллы захватила самолет, всю «вилку» вместе с истребителем воющая гидравлика подтянула вперед-вверх, ближе к крылу, потом сверху опустились узенькие решетчатые мостки, внутри зажглись зеленые огни. Стыковка завершена, двигатель выключить. В этот самый момент над его головой одни насосы перегоняли по трубам воду — балласт, который позволял выравнивать авианосец по крену, а другие — накачивали несгораемое масло в четвертую причальную станцию, куда должен был пристыковаться Бойингтон, со своей американской системой «крюк-трапеция». Для аэродинамики самолета-дирижабля К-7 истребитель был примерно что кленовый лист, прилипший к крылу истребителя, а вот вес надо было компенсировать.
Пристегнутый страховкой, к нему по невесомой ажурной лесенке спустился техник, одетый в утепленный комбинезон, пучеглазые очки и вязаную маску, показал большой палец, засунул самолету в короб радиатора спустившийся сверху толстый ребристый рукав с горячим воздухом, чтобы не допустить переохлаждения, и рукав потоньше — в заборник двигателя.
Серебров отсоединился от самолета — радио, обогрев, привязные ремни, все, за исключением кислорода, и двумя руками откатил назад фонарь. В щели между рукавом и телом «супермарина» свистел холодный ветер, и виднелась медленно плывущая пятнистая земля.
Техник опустил сверху трапецию с ременными петлями и кислородным шлангом, к которому летчик переподключил свою маску, а с ней и переговорное устройство. Лепестки индикатора ритмично качнулись, «погасли» и затем снова закрылись — воздух есть, хоть и пованивающий резиной. Серебров, зацепившись руками за петли, вытянул себя из кабины, встав обеими ногами на решетчатую подножку. Пожали друг другу руки
— С прибытием, товарищ
— Благодарю. Как со временем?
— Идем в графике, сейчас закончим стыковку и уйдем на крейсерскую высоту
Они, придерживая шланги, забрались в тесную шлюзовую камеру, размерами с платяной шкаф и техник повернул вверх рычаг. Камера плавно поехала вверх, затем зашипели прокладки, противно надавило на уши, и поползла по кругу стрелка вделанного в стену манометра: насосы выравнивали давление между внутренним объемом авианосца и стыковочной шлюз-камерой. Наконец стрелка замерла, загорелись зеленые огни. Техник открыл вторую дверь, отсоединил и снял свою маску.
— Готово
Они выбрались из «шкафа», стоя один за другим в узком почти вертикальном проходе с крутой лесенкой. Слева было кресло оператора стыковки, справа, в переплетении кабелей и силового набора — позиция нижнего воздушного стрелка с небольшим забранным плексигласом куполом, прицелом и рукоятками управления крупнокалиберным пулеметом, прикрывающим внутреннюю пару двигателей. Вверх, в расположенный на верхней поверхности крыла блистер, вел узенький скоб-трап.
— Нормально? — крикнул, свесившись в трубу, верхний стрелок
— Как по нотам. Проходите, товарищ, располагайтесь…
Оператор вернулся на свое место и махнул рукой в направлении лесенки. Опираясь на поручни, Серебров вскарабкался наверх, в расположенный в носке исполинского крыла коридор с узкими полосками забранных плексигласом окон. В полутораметровой высоты нишах по бокам стояли бок о бок четыре лежака, два из которых занимали сменщики оператора и стрелка. Вправо, по направлению от корня крыла уходил овальный в сечении коридор, двоим еле разминуться, ведущий к четвертому стыковочному узлу и двигателям номер 7 и 8. Влево — коридор чуть пошире, ведущий к центроплану, с лесенками, ведущими в двигательные отсеки 6 и 5, к баллонетам и топливным бакам.
Рев двигателей, встроенных в крыло, здесь воспринимался как монотонное гудение на довольно высокой ноте.
Теснота как на подводной лодке: на летучем авианосце все было подчинено только одной цели — больше горючего, больше газа и больше патронов.
Сравнение с подводной лодкой было не случайным: размеры диктовали свои условия, и чем больше был самолет, тем больше он походил на военный корабль. У летающего мастодонта даже оборонительное вооружение было сгруппировано по плутонгам. Верх и низ каждой плоскости, передние крыльевые турели, носовая 85-миллиметровка, носовая спарка и скуловые пулеметы, по две спарки на каждой хвостовой балке, на той же балке — верхняя и нижняя турели и пушечные турели на хвостовом оперении, «плечевые», «подбрюшные» и «наспинные» турели.
Все это могло в секунды заполнить воздух таким количеством свинца, стали и взрывчатки, что любая атака, даже силами целой эскадрильи, становилась оригинальным и очень дорогим способом массового самоубийства. Разумеется, авианосец можно было сбить, например, массированным обстрелом ракетами, для чего надо было еще войти в сферу уверенного пуска под огнем не менее чем 3 пулеметов с любой стороны. Можно было сбить его с помощью воздушных торпед, или, устроив артиллерийскую дуэль с боевым дирижаблем — если были какие-то шансы догнать. Но размен выходил настолько неадекватным, что «калинин» предпочитали просто не трогать. Особенно если учесть, что авианосец, помимо турелей, нес на борту шесть истребителей и часто вел за собой на сцепках-«бурлаках» пару штурмовиков.
В трубах, проложенных по потолку, заревела вода. Кто-то — Голуа или Алехин — цеплялся на крайнюю станцию левого крыла и операторы перегоняли балласт, чтобы уравновесить авианосец.