Белая как снег

– Конечно.
– Я так и подумала, что ты согласишься, поэтому пригласила его, он прилетит завтра днем. Я закажу ему одну из гостевых квартир, если у нас сейчас есть свободные. Ты с ним встретишься, да?
– Само собой.
– Ладно, я сообщу тебе место и время, когда буду знать.
Голи кивнула и снова пошла вниз, когда у Мунка зазвонил телефон.
Марианне.
Мунк бросил взгляд вверх, где пятьдесят мужчин и женщин прочесывали лес.
Вообще-то ему не нравилось.
Когда его отвлекали звонками из дома.
Из другого мира, который нельзя смешивать с этим.
Мунку это было необходимо.
Не только чтобы максимально сосредоточиться и уйти в свои мысли, что требовалось следователю в процессе работы, но еще и для другого, не менее важного: Когда он приходит домой, его ждет нормальная жизнь. Жизнь, где никто не находит трупы одиннадцатилетних мальчиков на земле.
Телефон перестал звонить, но ее имя осталось на дисплее.
И тут он вспомнил.
Двадцать третье апреля.
Ну конечно же.
Он чуть не забыл.
Мунк нажал на зеленую кнопку.
– Привет, Марианне.
– Привет, дорогой, как дела?
– Ну…
– Не хотела тебя отвлекать, но ты помнишь, какой сегодня день? Пойдем сегодня, как обычно, или отложим?
Глубоко затянувшись, Мунк оставил вопрос жены висеть в воздухе.
Двадцать третье апреля тысяча девятьсот девяносто второго года.
Девять лет с того дня, как погиб его отец. У них в семье сложилась традиция каждый год всем вместе ходить к нему на могилу. Добрая традиция.
Мунк почувствовал, как сильно устал. Он почти не спал с тех пор, как они нашли тела мальчиков, и это уже сказывалось на его состоянии. А стоило только дать себе расслабиться, как жалкие негативные мысли будто сквозь поры просачивались в голову.
Восемь лет?
Столько шведы потратили на это дело?
И так и не раскрыли.
Он что, тоже будет топтаться на месте те же восемь лет?
Без результата?
– Холгер, ты тут?
– Что? А, да, думаю в этом году придется пропустить. Тут дел по горло…
В голосе жены было слышно разочарование.
– Да, конечно. Может, попозже? На выходных?
В трубке послышалась небольшая надежда, но Мунк не мог ничего обещать.
– Посмотрим, ладно?
– Хорошо, ты сегодня придешь домой? Приготовить тебе что-нибудь? Выложить чистую одежду?
Но тягостные мысли все же заползли в голову Мунка, как бы он ни пытался их отогнать.
Отец. Все, что они не успели сказать друг другу.
Он стоял перед глазами.
Гордый, с улыбкой на лице.
На одной из их вечных лыжных прогулок, на которые они должны были ходить. Мунк вырос в скромной квартире в таунхаусе в Ларвике, и в их семье лыжи по воскресеньям были обязательны. Отец шел во главе, с какао и апельсинами в рюкзаке. Мама, к счастью, более терпимая к неуклюжести сына, кое-как пытавшегося переставлять ноги на лыжах по пути к чему-то впереди. Еще немножко. Скоро будем на месте. Норвегия. Наконец сторонники норвежского романтического национализма, они добирались до какой-нибудь вершины, и отец улыбался как король, обозревая пейзаж. Посмотри на наше королевство, Холгер. Наша родина. Она для всех общая. Капиталисты у нас ее не отнимут! Отец работал на железной дороге и всегда занимал верхние строки в списке Норвежской коммунистической партии на выборах. Конечно, его никуда никогда не выбирали, по простой причине – никто больше не голосовал за коммунистов и шансов у отца не было никаких. Но каждый раз в ночь выборов он заставлял сына не спать и, находясь в возбужденном состоянии, всегда с оптимизмом ждал результатов. Сегодня вечером все случится. Холгер, мы им покажем! В коридоре висел плакат с Лениным, а в шкафу хранилась странная зеленая кепка с красной звездой, которую отец, под нажимом матери, убрал туда и доставал каждый раз, когда были выборы в Стортинг или в управление коммуны. Естественно, не обходилось и без спиртного. Прошло немало лет, прежде чем Мунк понял, что отец был алкоголиком. Он никогда не поднимал ни на кого руку, и дети, когда не спали, всегда видели его в отличном расположении духа. Весь негатив на себя принимала мама. Мунк узнал это слишком поздно, только после того, как прочитал отчет по вскрытию после той аварии. Более двух промилле в крови, грузовик по встречке. Было ли это самоубийство, никто не знал и не обсуждал, но врач намекнул на это. У отца начались проблемы с печенью, и по прогнозам ему оставалось жить около года. После его гибели мама как будто исчезла, стала совсем другой. Сейчас она жила в доме престарелых и обрела веру в Иисуса. Она едва узнавала сына, когда он к ней заходил, что, к сожалению, привело к тому, что Холгер посещал ее все реже и реже.
 
Мунк напился лишь однажды в жизни, в четырнадцать лет отцовским вишневым вином.
С тех пор не брал в рот ни капли.
– Холгер, куда ты пропал?
– Что? Я тут. Попробую сегодня заехать домой.
– Хорошо. Я отложу тебе еды.
Наверху что-то произошло.
Он увидел, как Катья машет руками.
– Спасибо. Слушай, мне пора, увидимся вечером, ладно?
– Хорошо.
– Холгер!
Голос нидерландки разнесся на всю гравиевую площадку.
– Мы что-то нашли! Кажется, обнаружили место!
Мунк выбросил сигарету на гравий и понес свое грузное тело по крутому подъему.
23
Фредрик Риис неожиданно для себя почувствовал радость, увидев Силье Симонсен, – когда она закрыла дверь в класс и они оказались вдвоем. Школа. Странно приходить сюда будучи уже взрослым. Когда Силье сняла фотографию класса со стены и положила перед ним на стол, у Фредрика возникло ощущение, что он делает что-то запретное. Он недолюбливал авторитетных людей, наверное, потому, что отец был строг, очень строг с сыном. И привил ему почтительное отношение ко всем без исключения вышестоящим по возрасту и рангу. Учителя в школе Фредрика были старой закалки пятидесятых, и их работу с детьми педагогикой назвать было сложно. Личность ребенка уж точно не была центром внимания. Детей воспитывали правильными людьми, чтобы они слушали взрослых и помалкивали. Теперь, к счастью, все иначе. Не так давно Фредрик ходил на день открытых дверей к сыну своего дяди в школу и был приятно удивлен, насколько более свободной и открытой стала атмосфера там по сравнению с пятнадцатью годами ранее. Мир меняется к лучшему.
– Речь об этих двух мальчиках, – тихо сказала Силье, показав на фотографию. – Лассе и Карл-Мартин. Обычно они очень живые и активные, но в последнее время ведут себя странно.
– Вы пытались поговорить с ними? – спросил Фредрик, повернув к себе снимок.
Двадцать детей стоят рядами, щурясь в камеру. Дружный коллектив, которого не будет уже через несколько лет.
– Наверное, мне надо было что-то предпринять? – спросила Силье, закусив губу. – Я не сообразила. Ну знаете, после всего случившегося. Не хочу никого напугать. Хватит с них того, через что пришлось пройти.
– Согласен, – кивнул Фредрик. – Хорошо, что вы дождались меня. Я навел справки, и оказалось, что не ошибся. Нам действительно нужно разрешение родителей, но это касается только официальных допросов. А просто поговорить можно без проблем.
– Хорошо, – сказала Силье. – Мне привести их сюда?
– Вы сможете?
– Да, я договорилась с Бенте, классным руководителем класса «C», она попросила сообщить ей, когда вы приедете.
– Хорошо, – кивнул Фредрик.
Силье Симонсен встала и пошла к двери.
– Привести их вместе? Или по одному?
– Даже не знаю. Может, вместе будет лучше? Не хочу, чтобы им было неприятно, вместе, конечно, будет безопаснее для них.
– О’кей, – улыбнулась Силье и вышла в коридор.
В кармане пиджака завибрировал телефон, и Фредрик подошел к окну ответить на звонок.
– Риис.
– Привет, это Бернард, компьютерщик. Это же вы оставляли нам видео, чтобы мы распознали номер машины?
– Я. Как там идет?
– С какой новости начать? С плохой или хорошей? Или сделать микс?