Желанная и вероломная

Сегодня он уйдет.
— Пахнет вкусно!
Вздрогнув от неожиданности, девушка оглянулась. В дверях, прислонившись к косяку, стоял Камерон.
В сравнении с его загорелым торсом простыня казалась невероятно белой. Его нагота завораживала, даже когда он был без сознания, теперь же, выставив напоказ мощную мускулатуру и рельефный живот, он выглядел просто вызывающе.
— Что это вам взбрело в голову? — воскликнула Келли.
Ей хотелось, чтобы в ее словах слышался праведный гнев, но голос предательски дрогнул.
Он, простодушно улыбаясь, поднял руки вверх.
— О чем вы?
— Полковник Камерон, — холодно проговорила она, презрительно прищурившись, — вы ведь, кажется, из приличной семьи. А также, вполне возможно, учились в лучших учебных заведениях и вас воспитывали как джентльмена. Что в таком случае вы, обернувшись простыней, делаете у меня на кухне?
— Если вам угодно, миссис Майклсон, простыню я могу сбросить, — задорно блеснул он синими глазищами.
— И это говорит тот, кто остался в живых и ходит по земле только благодаря моим заботам?! — возмутилась она.
Он пожал плечами, прошлепал через всю кухню и остановился у плиты, втягивая носом аппетитный запах.
— Миссис Майклсон, насколько я понял, вы относитесь ко мне чуть ли не как к двухлетнему мальчонке. И кроме того, вы изволили сжечь мою военную форму, что является сущим произволом. Но, как вы только что изволили напомнить, я должен быть благодарен вам за ваше милосердие Что же мне в таком случае надеть, подскажите?
— Лучше бы вы оставались в постели, отдыхали и набирались сил, с тем чтобы сегодня вечером уйти, — без тени смущения ответила она.
Он хотел было снять шляпу и раскланяться, но вовремя опомнился.
— Ну ладно, мундир можно заменить, но мне так нравилась моя шляпа! Неужели так уж необходимо было жечь и ее?
— Да, — отозвалась Келли.
— Жаль.
— Ничего, в шкафу наверху есть брюки и рубашки. Может быть, они не вашего размера, но, не сомневаюсь, вы , выйдете из положения.
— Вы предлагаете мне надеть военную форму Союза?
Она пожала плечами:
— Дареному коню в зубы не смотрят, полковник.
— Я не намерен уходить отсюда в военной форме янки, миссис Майклсон.
— По всей видимости, когда-то и вы носили синий мундир, полковник. Ведь ваш брат — военный врач в армии янки, и потому не исключено, что до отделения южных штатов и начала войны вы оба состояли на военной службе в армии США. Думаю, ничего с вами не сделается, если вы снова наденете синюю форму.
— Благодарю покорно, предпочитаю оставаться в простыне.
Камерон стоял так близко от нее, что ей вдруг захотелось завизжать. Нет, ему никогда не удастся ее смутить. Понятно, он бросает ей вызов — абсолютно во всем к тому же, — но она не собирается сдаваться. Еще неизвестно, чья возьмет.
Келли мило улыбнулась и помешала тушеное мясо, умудрившись при этом немного отодвинуться от Камерона.
— Значит, вы намерены пробираться через линию фронта в простыне, полковник?
— Лучше в простыне, чем в мундире янки, миссис Майклсон. — Он взял у нее из рук большую ложку и попробовал соус.
Потом медленно перевел взгляд на нее:
— Пальчики оближешь, миссис Майклсон! Благодарю судьбу, что оставила меня умирать именно здесь, на пороге вашего дома.
— Судьба судьбой, — пробормотала Келли, отбирая у него ложку, — а теперь, будьте любезны, пойдите и оденьтесь.
Камерон не сводил с нее глаз, и взгляд Келли обжигал его жарким пламенем.
— По правде говоря, Келли, я просто не могу показываться в форме янки. Я не шпион, и не хватало еще, чтобы меня поймали и повесили как шпиона! Я не горю желанием погибнуть в бою, но исполняя свой долг — это, во всяком случае, достойная смерть. Если уж мне суждено быть повешенным, то по крайней мере за наше «правое дело».
— Ясно, — отозвалась девушка.
А она и не подумала об этом. Схватив Камерона как мятежника, янки его не повесят, а, вероятнее всего, отправят в лагерь для военнопленных. Со шпионами же в военное время расправляются круто. В Вашингтоне, например, бросили в тюрьму даже Роуз Гринхау, которая считалась признанной красавицей столичного общества. Поговаривали, что и ей не избежать казни.
 
Келли, впрочем, очень надеялась, что бедняжку минует подобная участь.
— Надеюсь, вы проявили ко мне такое милосердие не только для того, чтобы перед виселицей я предстал здоровым?
— Никакого особого милосердия я не проявляла.
— Значит, вы с самого начала действительно рассчитывали на то, что меня повесят?
— Нет, сэр, отнюдь, — раздраженно отозвалась она и, взмахнув ложкой, приблизилась к нему. — Полковник…
— Позвольте, миссис Майклсон. — Он отобрал у нее ложку. — Я еще в себя не пришел от того, что на меня бросались с саблями, обстреливали артиллерией, палили из ружей, а тут еще вы — с суповой ложкой!
Она сердито ругнулась вполголоса.
— Полковник, ваша мать, наверное, пришла бы в ужас, увидев своего сыночка, опоясанного простыней, на кухне у молодой женщины!
— Моя мать, мам, была мудрой и здравомыслящей леди и наверняка отнеслась бы к этому нормально. Впрочем, она была бы вам благодарна за спасение моей жизни и, уверен, не стала бы даже спрашивать, почему я нахожусь здесь без одежды.
— Полковник, я сейчас же вышвырну вас вон! — предупредила она.
— Хотите бросить меня, голого, на съедение волкам?!
— Не забывайте, что я янки. И с этими волками из одной стаи, — Нет, — тихо сказал он, — я же забываю.
Келли посмотрела на него в упор, и странная дрожь охватила все ее тело. С чего, откуда в ней этот непонятный страх, похожий на предчувствие?
— Что ж, — тихо произнесла она, отступая, — вашу военную форму уже не вернешь. Я ее сожгла. Придется вам подыскать что-нибудь. По-моему, там есть и цивильное. — Она окинула его взглядом. — Мой муж, возможно, был пониже ростом, но… — она замолчала и пожала плечами, — но брюки отца, пожалуй, вам подойдут. А в сундуке в конце коридора лежат рубашки моих братьев.
— Если я правильно понял, обедать мне будет позволено только одетым? — Дэниел говорил шутливым тоном, поддразнивая ее, и не будь он нагим, манеры его вполне приличествовали бы виргннскому джентльмену, каковым он наверняка и слыл в свое время.
— Именно, — улыбнулась девушка.
Он низко поклонился:
— В таком случае я оденусь настолько прилично, насколько мне это удастся.
Дэниел удалился, волоча за собой конец простыни. Она посмотрела ему вслед и закусила губу, чтобы не разреветься.
Проклятая война! Все у нее украла. А теперь вот привела на порог дома врага, но опять-таки лишает ненависти к нему.
Досадуя, она снова повернулась к плите. Пока он отсутствовал, она накрыла на стол. Может, она малость спятила, но ей почему-то стало до смешного важно вести себя так, словно в жизни ничего не менялось и все шло своим чередом.
Разумеется, все было не так. Ближе к вечеру возле дома снова появилась специальная команда, собиравшая убитых.
Сержант, которому она, нервничая, предложила ковш воды, был бледен как бумага. Он рассказал ей о том, как мятежники окопались во рву и долго удерживали позицию, но в конце концов нью-йоркский отряд прорвал их оборону и перестрелял всех до одного.
Лощина теперь стала называться Кровавой аллеей.
Потери в одном этом бою составили пятьдесят тысяч человек. За один только день крови здесь пролилось больше, чем в любом другом сражении этой войны.
Нет, не может все идти своим чередом. Пока тела убитых валяются по полям, где урожай кукурузы срезан пулями под корень, а земля пропиталась кровью солдат двух великих армий, все вокруг ужасно.
Нормальная жизнь — как бы не так! Из двадцати цыплят у нее осталось всего три. Двух коз убило, а три просто пропали.
Каким-то чудом уцелела, избежав пуль и конфискации, ее лошадь, но дойной коровы она лишилась давным-давно, как и нескольких десятков мешков пшеницы. Огород был вытоптан полностью. Да уж, «ничего не изменилось»!