Изумрудный шторм

Французские оборонительные линии наводнили сотни чернокожих. Даже с высоты, где я стоял, были слышны их торжествующие крики. Они действовали столь мужественно и безрассудно, что один из изумленных французов даже зааплодировал им.
И в 1803 году еще попадались настоящие рыцари.
А чуть позже бывшие рабы нахлынули на редуты огромной темной волной, высоко поднимая красно-синие боевые знамена с вырезанной посередине дыркой. Они били противников штыками и резали ножами для рубки тростника, захватывали пушки и поворачивали их стволы на своих врагов. Колонна их теперь распространялась не только на всю вражескую оборонительную линию, но еще и обхватывала ее с флангов. Треск мушкетных выстрелов и грохот пушек достигли апогея. В рядах атакующих появились бреши, но они не сдавались и в ответ рядами выкашивали наполеоновскую пехоту в синих мундирах.
Благодаря моей чуть запоздалой диверсии повстанцы получили полное преимущество.
Побежденные французы начали отступать к Кап-Франсуа и внутренним оборонительным линиям, выстроенным и вырытым близ города, но я понимал: здесь мы полностью разгромили самый большой их гарнизон. Форт при Вертье находился на высоте, с которой было очень удобно отбивать атаки с востока на город, и пушки повстанцев вскоре должны были пробить последнюю линию обороны французов. Рубка шла отчаянная – вскоре все внизу было затянуто густым дымом от выстрелов, и я почти ничего не видел, однако ничуть не сомневался в исходе сражения.
С Рошамбо покончено, это ясно.
Зато я видел Дессалина, который наблюдал за ходом битвы со спокойствием, свойственным разве что Бонапарту. Генерал сидел на большом камне, нюхал табак и с невозмутимым видом взирал на колонны, марширующие мимо него с победными криками. Облака на небе приобрели зловещий серовато-синий оттенок, и, словно в ответ победным залпам, грянул гром и засверкали молнии. Я чувствовал себя богом на горе Олимп.
– Назад, Итан! – Джубаль дернул меня за руку, и предназначавшаяся мне пуля просвистела мимо. Отряд французов, поднимавшихся к нам, изрядно поредел, но несколько храбрецов все же остались, и они продолжали стрелять – в отместку.
Я бросил последний взгляд на весь этот хаос, поднятый нами. Повстанцы продолжали рваться вперед, трехцветные флаги падали на землю, а флаги гаитянской повстанческой армии торжествующе взмывали вверх.
Затем словно разверзлись небеса, и на землю обрушились потоки дождя. Бешено сверкающие молнии словно знаменовали собой великую перемену в мире – белые побежали от черных. Через несколько секунд все мы промокли до нитки и уже не видели за сплошной пеленой дождя, что творится внизу. Будто в театре опустили занавес.
И тогда мы поднялись и побежали в джунгли.
 
Глава 31
 
Бежали мы недолго. Погнавшиеся за нами французы преодолели последнее препятствие – вал в том месте, где была дамба, – а затем открыли стрельбу по джунглям и, видимо, ждали ответного огня, который бы выдал наше местонахождение. Но мы не поддались на эту провокацию, и им пришлось удалиться. К тому же армия их отступала, и они не хотели, чтобы им отрезали путь.
Мы наблюдали за ними из зарослей папоротника.
– Это твоя лоа Эзули защищает нас, – заметил Джубаль. – Даже несмотря на то, что ты сумасшедший. – Слухи о моем странном свидании с Сесиль Фатиман мгновенно, как какая-нибудь зараза, распространились среди повстанцев. – Чем ты ответил Эзули на такую любезность?
– Да ничем, – сказал я. – Просто последовал за ней, а потом вдруг вспомнил о жене, и тогда лоа исчезла. Хотя Сесиль считает, что она спасла меня от превращения в зомби. И я, как обычно, не понял толком, что там произошло.
– Такая уж судьба у мужчины: он не понимает многих важных вещей, когда речь заходит о женщинах, – с философским видом заметил мой товарищ. – Они такие же таинственные и непонятные, как перемещения звезд на небе. Но тебе повезло.
– Возможно, – кивнул я. – Мы обязательно победим, друг мой. А это означает, что я должен следовать ключу, который подсказала мне Эзули. Поедешь со мной на Мартинику спасать мою жену с сыном и искать сокровища?
 
– Если на это дала благословение лоа, то да, конечно. Ты ведь глуп и безрассуден; значит, надо проследить, чтобы ты не попал в новую передрягу.
На сердце у меня потеплело от этих слов. Лучшего союзника и помощника, чем Джубаль, просто представить было невозможно – он мудр, а я хитер, и мы прекрасно дополняли друг друга. Я очень опасался Мартеля и того, что он может сделать с Астизой и Гарри, и крайне нуждался в помощи.
– Мои ребята тоже в тебя поверили, – добавил Джубаль.
Они были нужны мне все, чтобы одержать победу на острове, принадлежавшем французам.
Через некоторое время мы осторожно, ползком, перебрались обратно и стали наблюдать за действиями победившей армии Дессалина. Тысячи повстанцев рыли новые окопы перед внутренней линией защитных французских укреплений, а сотни других разворачивали трофейные орудия и подтаскивали свои. Теперь черные закрепились на высотах, и стратегическое положение Рошамбо становилось просто безнадежным.
Потом я посмотрел на море и увидел, что там появилось множество новых кораблей. С того момента, как мы с Джубалем бежали из города, к его берегам прибыл целый флот. Если это французские суда, то мои враги (сам порой удивляюсь своей способности перебегать с одной стороны на другую) могут продержаться еще какое-то время. Если же английские – им конец.
– Давайте спустимся к Дессалину, – сказал я своим соратникам. – Мне нужен бинокль.
Мы спустились и оказались на поле боя, где недавно шла жесточайшая рубка. Лужи, оставшиеся после дождя, приобрели розоватый оттенок – так много в них скопилось крови. Кругом ползали и стонали раненые. Друзья и родственники тех, кто участвовал в сражении, пришли искать своих близких и рыдали, обнаружив бездыханные тела. У солдат, оглушенных мощными орудийными залпами, сочилась из ушей кровь. Это было хорошо знакомое мне и очень печальное зрелище, и я утешался лишь мыслью о том, что мы победили.
Затем мы прошли мимо тел убитых французов, и я с грустью отметил, что одним из них стал полковник Габриель Окуэн: пуля угодила ему прямо в грудь. На лице его застыло сардоническое выражение. Моя измена не спасла этого славного человека.
Тела убитых с той и другой стороны стаскивали в одну кучу для массового захоронения – сделать это надо было быстро, пока они не начали разлагаться на жаре. Операции тяжелораненым производились прямо на месте с помощью такого же окровавленного мачете, которым столь же безжалостно рубили тростник на плантации Лавингтона. Что ж, столь быстрое и решительное вмешательство было, пожалуй, милосерднее, чем пила хирурга. Однако некоторые раненые отползали в сторону, предпочитая смерть сверкающей стали мачете.
Несмотря на успешно проведенную диверсионную операцию, армия повстанцев тоже понесла большие потери – несколько сот человек убитыми и ранеными. Куча отсеченных рук и ног была более убедительным доказательством проявленного ими мужества, нежели медали, которыми их могли наградить впоследствии: куски черной плоти напоминали вязанки дров.
Я наблюдал за тем, как казнят собак-людоедов Рошамбо – их расстреливали прямо в клетках из мушкетов, и животные визжали и выли на разные голоса. Затем дверцы клеток распахнули, чтобы свиньи могли подкрепиться их останками.
Дессалин в нарядном мундире продолжал оставаться все на той же высотке. Он промок до нитки от тропического ливня, но выглядел столь же величественно и безжалостно, как воины-мамелюки, которых я видел в Египте, в своей двурогой шляпе с черным плюмажем, мундире с золотыми позументами и французских кавалерийских сапогах. Предводитель повстанцев отдавал четкие приказы своим легионерам – видно, умение это отточилось за долгие годы войны. Мне предстояло стать свидетелем величайшего исторического события – первой полной и триумфальной победы восставших рабов. Лувертюр был отмщен. В этот момент Дессалину мог бы позавидовать сам Спартак.