Ад во мне

Вращающиеся стеклянные двери у бара заколыхались. Два черных носильщика, а за ними третий заглянули в зал, проверяя, не остались ли еще в зале пассажиры с большим багажом, и ушли.
Джо повернул голову. Справа, почти под стеной, на которой висели два огромных освещенных изнутри полушария со знакомыми очертаниями континентов в ярко-голубом водяном окружении, сидела женщина лет пятидесяти. Она была неподвижна, и Алекс, чье внимание привлекли светящиеся точки на громадной карте, заметил женщину лишь в тот момент, когда взгляд его добрел до Южного полюса, находившегося прямо над ее головой. Пожалуй, это была англичанка. Худощавая, одетая в серый, хорошо скроенный дорожный костюм, она казалась одной из тех дам неопределенного возраста, каких можно всегда встретить на палубах трансатлантических лайнеров, а в последнее время — все чаще в салонах межконтинентальных пассажирских самолетов. Эти дамы — вдовы, старые девы или матери взрослых детей, живущих на другом конце света, — путешествуют с отвагой, предприимчивостью и находчивостью, не снившимися их матерям, явно доказывая, что женщину не следует чересчур опекать, ибо она прекрасно справится с трудностями в жизни, если ей позволить это сделать.
Джо незаметно присматривался к ней, размышляя, что он находит необычного в очень заурядной фигуре. Что-то было не так. Внезапно он понял. Ее неподвижность! Она сидела в той позе, в которой обычному человеку очень трудно выдержать больше минуты: выпрямившись, с поднятой головой и взглядом, устремленным в пространство. Он смотрел, выжидая, уверенный, что женщина все же пошевелится, но та продолжала сидеть, как прежде, будто была сделанным из воска манекеном, оставленным здесь каким-то шутником.
Наконец Джо признал себя побежденным и отвернулся. Еще раз медленно оглядел всех и, не заметив ничего нового, вздохнул, затем заглянул в газету, которую все еще держал в руках. Перелистал несколько страниц и вернулся на первую. Неожиданно он заметил внизу колонки знакомое лицо, а рядом заметку, начинавшуюся словами: «Клуб южноафриканских любителей детективной литературы даст сегодня прощальный обед в честь возвращающегося в Англию после двухнедельного пребывания в нашей стране Джо Алекса, известного автора детективов, сотрудничающего также со Скотленд-Ярдом в его бескомпромиссной борьбе с преступниками, наделенными наверняка несколько менее исключительными достоинствами, чем его вымышленные отрицательные герои, но зато с руками, запятнанными кровью реальных невинных жертв…»
Джо закрыл глаза и послал небу беззвучное проклятие. В тот же момент ожил динамик, заговорив на этот раз твердым мужским голосом:
— Внимание! Вылет самолета по маршруту Найроби — Аддис-Абеба — Каир — Цюрих — Лондон, назначенный на двадцать два сорок пять, задерживается на один час. Просим пассажиров еще раз извинить нас. Задержка вызвана внезапной бурей и необыкновенно сильными ветрами на большой высоте по трассе полета. Атмосферный фронт быстро продвигается на восток. Мы надеемся через несколько минут окончательно выяснить обстановку и пригласить вас на борт самолета. Благодарим за внимание!
Динамик замолк.
Джо прикрыл уставшие глаза. Он вдруг пожалел, что летит в Англию самолетом. Свободный человек, он мог отправиться морем, хотя это и отняло бы у него много дней. Может быть, сейчас он стоял бы на палубе, всматриваясь в подернутые сумерками берега Африки. Ветер доносил бы с суши запах джунглей, смешанный с неуловимым, но характерным ароматом экваториального моря. Свет из иллюминаторов падал бы на темную палубу. Из глубины корабля доносились бы приглушенные звуки оркестра и плыли над спокойными маслянистыми волнами, освещенными луной… Он пожал плечами. У него никогда не было времени, чтобы пользоваться другим транспортом, кроме самого быстрого. В конце концов часовая задержка ничего не значила. Самолет легко наверстает ее за время столь долгого полета.
В эту самую минуту большие вращающиеся двери, ведшие из главного холла, распахнулись и появился толстый высокий мужчина с зонтом в руке и плащом, перекинутым через плечо. За ним, толкая блестящую алюминиевую тележку, протиснулся темнокожий носильщик в белой куртке. На тележке лежала большая полотняная дорожная сумка. Джо закрыл глаза. Окружающее перестало его интересовать. Через минуту он услышал рядом с собой зычный голос:
 
— Поставьте здесь!
Он открыл глаза. Носильщик, ловко маневрируя тележкой между столиками, остановил ее у кресла напротив Алекса, куда толстяк уже успел бросить плащ и поставить зонт.
— Вернетесь, когда объявят посадку на самолет в Лондон, — тяжело дыша, сказал пассажир.
— Хорошо, сударь.
Носильщик снял сумку с тележки и, толкая ее перед собой, направился к дверям, а толстяк двинулся к бару.
— Добрый вечер, Роза! — сказал он, не понижая голоса. — Двойное виски! Шотландское! Ничто другое меня не успокоит! Такси сломалось уже за городом. Представьте себе! Я был почти уверен, что опоздаю. Врываюсь сюда — и прямо на паспортный контроль. «Умоляю вас, быстрее!» — кричу молодому человеку в мундире, а он: «Куда это вы так спешите?» «На самолет, — говорю ему. — На самолет в Лондон! Через минуту вылет, опоздал из-за поломки такси, но еще успею, если вы перестанете задавать бессмысленные вопросы!» А он: «Вылет задерживается. Вас пригласят вместе с другими пассажирами, когда придет время. Зря вы нервничаете». Думал, что умру от злости. Я бежал к нему через весь зал, тащил за собой сумку, чтобы не терять времени на вызов носильщика. Кстати, ни один из них не подойдет сам. И только когда я повернулся и вытер пот со лба, нашелся один с тележкой. Слишком уж они нежные, чтобы донести сумку в руках. А этот гусь в мундире говорит мне: «Зря вы торопились». Как будто я мог заранее знать, что этот проклятый самолет не собирается вылетать по расписанию!
— Ваше виски, мистер Кнокс! — сказала барменша, улыбаясь и подвигая к нему рюмку. — Действительно, неприятная история. К счастью, сейчас вы уже можете не спешить. Дать вам чего-нибудь холодного? Пепси или содовой?
— Нет, ничего. Спасибо, дорогуша.
Джо снова закрыл глаза. Он услышал звон монеты, опущенной на стойку, и почти одновременно тихое «большое спасибо» барменши, а потом наступила тишина, в которой отчетливо зазвучали шаги мужчины, медленно направлявшегося в его сторону. Джо открыл глаза. Толстяк шел к своему креслу, осторожно держа рюмку в вытянутой руке. Приблизившись, он поставил ее на столик, тяжело опустился в кресло, снова взял рюмку, поднес ее к губам и не отрываясь выпил. Глубоко вздохнул, поднял глаза. Их взгляды встретились.
— Нет ничего лучше, когда нервничаешь! — извиняющимся тоном произнес толстяк и коснулся кончиками пальцев края пустой рюмки, поясняя, что он имел в виду.
— Пожалуй, — ответил Джо, лишь бы не молчать. Он был уверен, что сейчас незнакомец займется своими делами, но ошибся. Хотя толстяк и не сидел за его столиком, но расположился напротив так близко, что его невозможно было не видеть, а уж тем более не слышать.
— Ну и жара! — сказал он с несколько преувеличенной эмоциональностью, доставая из кармана большой измятый зеленый платок. Быстро вытер им шею и лицо, словно то было полотенце. Джо, считавший, что мужчина должен пользоваться только белыми, небольшого размера носовыми платками, смотрел на толстяка с неприязнью. Это уже второй цветной носовой платок, увиденный им за последние пять минут. Неприязнь возникла еще и потому, что толстяк производил впечатление человека, довольного жизнью, а двойное виски, похоже, примирило его с чиновниками аэропорта и носильщиками. Пальцы толстяка, державшие платок, были тщательно ухожены, что дало Алексу, имевшему твердый взгляд на мужчин с маникюром, основание отнести незнакомца к иному роду человеческих существ, чем тот, к которому принадлежал он сам. Однако, будучи человеком справедливым, он тотчас решил подавить ничем не оправданное чувство неприязни. К счастью, зеленое полотенце исчезло в кармане пиджака. Наблюдая за Кноксом из-под опущенных век, Джо заметил, что вместе с зонтом и плащом тот бросил на кресло и папку, которую сейчас поднял и положил на столик. На ней — она была не слишком пухлой — красовалась большая блестящая монограмма «РК». На средней пуговице пиджака Кнокса покачивались два маленьких свёртка в упаковке из цветной бумаги. Толстяк с трудом отвязал и уложил их рядом с папкой.