Нуждаясь в Нове (ЛП)
— Мы можем это сделать, милая. Давай так и сделаем, — соглашаюсь я, убирая волосы с её лица и немного отодвигаясь, чтобы дать ей пространство. Я ненавижу потерю её близости, её мягкого, сладкого запаха, но делаю шаг назад.
— Я не буду говорить о своём брате. А ты можешь не рассказывать о своей сестре или тех милых потерянных мальчишках. Как насчёт того, чтобы поговорить… почему сэндвичи всегда вкуснее с чипсами? Никакой картофельный салат, суп или что-то ещё не сравнится.
Улыбаясь, я откусываю чипс и задумываюсь.
— Хорошая тема. Согласен. Единственное исключение — это сыр на гриле с томатным супом. Но чипсы действительно идеально подходят к сэндвичам, неважно каким. Сэндвич с беконом? Только оригинальные, хрустящие чипсы. Сэндвич с арахисовым маслом и джемом — что-то простое, надёжное. Мы на одной волне. А какие твои любимые чипсы?
Она улыбается, поражённая всей нелепостью нашего разговора, и на секунду задумывается.
— Это может не соответствовать твоим критериям, но я обожаю хорошие, хрустящие Читос. Не воздушные, у них своё место — например, с сэндвичем с арахисовым маслом и джемом. Но хрустящий, сырный Читос — это лучшее.
— С сэндвичем с ветчиной и сыром? Чеддер? — поддразниваю я.
Нова смеётся, кивая. На первый взгляд ничего особенного в том, чтобы сближаться на почве еды, нет, но между нами это создаёт связь. Мы смеёмся, обсуждая, где в городе лучшие картофельные фри, спорим, какой сыр лучше с грибным бургером — мы оба предпочитаем швейцарский. Даже обсуждаем лучшие праздничные сладости.
И тут я допускаю ошибку.
— Моя сестра печёт лучшие печенья, — говорю я ей, пока мы наслаждаемся двумя из них. — На Рождество она с детьми делает маленький поднос — для Санты. Печенье, молоко, даже морковка для оленей. Они всё ещё верят в это волшебство. И я рад, что верят. Надеюсь, они будут хранить эту магию как можно дольше. Я помню, как узнал про Санту. В прошлом году у меня было трудное Рождество, — шучу я, но её улыбка гаснет, а взгляд становится отстранённым.
Между нами повисает тишина, и я чувствую, как воздух становится прохладнее. Я снова приближаюсь к ней, словно могу защитить её от надвигающихся бурь или от чего-то, что я сказал не так. На мгновение она прижимается ко мне, принимая моё объятие. Это длится слишком коротко, потому что она отстраняется, выпрямляя плечи и поднимая подбородок.
— Мне пора возвращаться. Это было прекрасно, Нико, — тихо говорит она, но её голова опущена, и она избегает смотреть мне в глаза.
— Что я сказал? Где я допустил ошибку? — задаюсь я вопросом вслух, хмурясь.
Встав, она оглядывается на меня, но затем качает головой. Я тоже встаю, забыв о том, что мы оставили на поляне, и иду за ней. Я догоняю её, прежде чем она успевает уйти, и аккуратно тяну назад. Я прижимаю её к себе, чувствуя, как её мягкое тело дрожит в моих руках.
— Ты не сказал ничего плохого. Большинство людей могут говорить о праздниках. Я просто… думаю, я не как большинство людей.
После времени, которое мы только что провели вместе, я могу с этим согласиться. Нова не похожа ни на кого, кого я встречал. Остроумная и мудрая, она смеётся, но серьёзна в своих словах и сосредоточенна, когда слушает. Я никогда не чувствовал такой связи с кем-то так быстро и так лёгко. У нас так много общего, что кажется, будто мы знакомы гораздо дольше, чем один день.
Но в ней есть грусть, через которую я не могу пробиться. Грусть, которую я вызываю каждый раз, когда упоминаю праздники. Мне хочется спросить, что стало причиной этой боли и как я могу её устранить. Но прежде чем я успеваю что-то сказать, она уже на другой стороне поляны, и мне приходится идти за ней, спотыкаясь о коряги.
— Нова, подожди. Подожди, а как же ужин или бранч? — зову я её, почти теряя равновесие.
Я догоняю её, как раз когда она достигает края леса, и хватаю её за запястье. Тяну аккуратно, и она останавливается, но не оборачивается. Она не смотрит на меня, не даёт мне увидеть её лицо, когда я снова задаю вопрос.
— Прости, если я сказал что-то не то, милая. Я хочу увидеть тебя снова.
— Ты знаешь, где меня найти.
Я начинаю отпускать её, осознавая, что она расстроена и что мои слова не смогут это исправить. Всё, что я хочу, — это чтобы ей стало легче. Чтобы она снова улыбнулась. Чтобы она пожелала снежного Рождества или хотя бы чего-нибудь.
— Я верну тебе немного волшебства, Нова. Обещаю. Не знаю, как это получится, но я сделаю это. Дело в твоих глазах. Самые красивые глаза, которые я когда-либо видел, — шепчу я, убирая её лиловый локон с шеи, пока ветер усиливается. — Они такие красивые, но такие грустные. Я хочу, чтобы они были счастливыми. Чтобы они сияли радостью.
— Это не работа для кого-то другого, — тихо отвечает она, оглядываясь на меня. — Только я сама могу сделать себя счастливой. Я должна выбирать, что делает меня счастливой.
— Скажи мне, что делает тебя счастливой? — прошу я. — Праздники, празднования, семья — вот что делает меня счастливым. Мои племянники, моя младшая сестра. Когда я под капотом машины, разбираю двигатель — вот тогда я по-настоящему счастлив.
— Ты любишь всё чинить. Любишь всё исправлять, — тихо говорит она, но её слова звучат как упрёк.
— Да, да, думаю, так и есть. Мне нравится разбирать вещи, смотреть, как они устроены, и делать их лучше.
Нова оборачивается и долго смотрит на меня. Достаточно долго, чтобы я понял: то, что я сказал, было ошибкой. Может, всё это — привести её сюда, устроить этот пикник, попытаться произвести впечатление — было ошибкой. Чёрт, может, я вообще неправильно смотрю на многие вещи.
— Мне не нужно, чтобы меня чинили. Или делали лучше, — произносит она твёрдо. — Со мной всё в порядке. Мне нравится, какая я, как я живу, что я делаю и чего не праздную.
— Ох, милая, я в этом не сомневаюсь. В тебе нет ничего неправильного или сломанного. Даже если твои глаза не искрятся.
Её глаза слегка светлеют, а на мгновение даже начинают искриться.
— А кто сказал, что они вообще когда-либо искрились, Питер Пэн?
Развернувшись на каблуках, она уходит прочь, оставляя меня стоять и смотреть ей вслед. Но я не могу не улыбаться. Кажется, я всё-таки сделал что-то правильно. Не нужно было вести её в какой-то пафосный французский ресторан или даже в закусочную моей сестры, чтобы попытаться её задобрить. Всё, что нужно, — это тишина и спокойствие, где мы можем просто быть рядом друг с другом, разобраться в той связи, которую я почувствовал с самого начала.
— Нова! — окликаю я её, пока она идёт по дорожке к своему магазину. Снег только начинает падать, и всё это кажется идеальным. — Я заставлю твои глаза снова искриться. Или, может быть, впервые. Мы найдём, что отметить вместе, милая. Может, даже Рождество.
Глава 5
Нова
Цветы для меня — это больше, чем просто красивые лепестки или сладкий аромат.
Белые розы могут быть символом мира, знаком прощения. Тюльпаны говорят о романтике или новых началах. В красивом букете скрыто гораздо больше, чем просто правильно подобранные цветы и листья. В своей красоте цветы рассказывают истории и шепчут секреты — если попытаться их услышать.
Когда на моём пороге оказывается огромный букет рубиново-красной амариллисы, я пытаюсь понять, что они хотят сказать. Могу ли я обидеться на то, что Нико пошёл в другой цветочный магазин? Вряд ли. Они слишком красивы. Я ставлю их в хрустальную вазу на старый мраморный остров на своей кухне, и они сразу же оживляют всю комнату.
— Гордость, сила, — шепчу я в пустоту, касаясь мягких, рубиново-красных лепестков.
На карточке, наспех написанной угловатым почерком, он оставил записку: «Надеюсь, эти цветы заставят твои глаза заискриться. Как насчёт бранча?»
Я улыбаюсь, проводя пальцем по словам, и тихо вздыхаю. Я была слишком резка с ним после того лесного пикника. Прошло несколько дней, и, несмотря на то, как я ушла, словно капризный подросток, я не могу выбросить его из головы. Всё, о чём я думаю, — это те сладкие слова, которые он сказал мне в романтической обстановке в лесу, где казалось, что существуем только мы двое.