"Фантастика 2025-91". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)

— ⁇ — грозно-вопросительно посмотрела она на мужа. И это был не тихий взгляд смиреной самаритянки. Нет, это был суровый взгляд архангела Гавриила на глупых и напыщенных язычников.
— Ее здесь и не было, — пояснил князь своей жене, — по просьбе гоф-медика Николая Федоровича Арендта из-за слабого здоровья Ковалева сидит в самом Зимнем дворце, разумеется, взаперти и под наблюдением жандармов.
  
— Ха-ха, — коротко и очень растеряно посмеялась Мария своей лопушинности. Но смяться над собой очень быстро надоело и она обратилась с нему с капризной претензией:
— А ты, если знал, куда поместили Анюту, почему не сказал?
— Так я и не ведал ничего о твоих интересах, государыня матушка, — развел Константин Николаевич руками наподобие Ваньки-дурака, — А сказать… я вообще-то много чего знаю. Ведь не будешь к каждому приставать по поводу свежей вести. Актуальной, животрепещущей, бойкой!
Он так себя передразнил, что Мария не выдержала прыснула. Но все равно упрекнула:
— Пусть не к каждому. Но к любимой девушке мог бы и пристать с новостью?
Князь мог бы и возразить. И логично рассказать о своей позиции, как личной, так и служебной. Зачем? Женщина любит, чтобы за ней оставалось последнее слово. Да пожалуйста!
И он предложил по несколько другой теме:
— Ты пойдешь к преступнику Прохорову? Это совсем другой типаж. Ты можешь ухудшить свое настроение. Да и наряд твой, — он посмотрел на ее роскошное платье иссине-льдистого цвета, — больше подходит для светского бала, чем на тюремной камеры.
— Да уж⁉ — глубоко задумалась великая княгиня. Сюда она пришла после разговоров в рабочем кабинете отца, скорее даже в прерывистом чувственном порыве. И когда вдруг оказалось, что ведомой цели нет, растеряно задумалась.
Она же не жандарм, не мужчина, в конце концов, а здесь так уныло и мрачно и пахнет очень неприятно…
Или уехать?
Мария уже было собиралась выходить отсюда, как бы согласившись со своим несносным… м-м-м… мужем, что ей здесь, в общем-то, делать нечего. Но они уже пришли к камере Прохорова, и Мария сходу передумала. Уж если приехала, то пять минут посидит, а муж теплом оградит от мрачного холода этих мест.
Пришлось Константину Николаевичу с недовольным гиканьем и междометиями провести 66 в тюремную камеру и разместить на одно из табуретов, предварительно смахнув с него невидимую пыль и крошки.
Великая княгиня, дочь императора, блестящая представительница аристократии, — ворчал он про себя, — что она здесь делает. Пусть оставит работу, надо сказать довольно грязную, профессионалам. Хотя бы мужчинам! И ведь если начнут разбираться, то виноват будет обязательно он. Как пить дать!
Он посмотрел на подследственного тяжелым взглядом. По-видимому, в нем оказалось столько раздражения, неудовольствия и откровенного гнева, что бывший писарь, а ныне просто заключенный, поежился и залебезил,вытащив на лицо слащавую улыбку. Затараторил поскорее, словно боясь, что его прервут:
— Ваше императорское высочество, ваше сиятельство, какая неожиданная честь для скромного заключенного. Я бы хоть одежду почистил, если б знал. Я бы…
Князь в раздражении отмахнулся, словно отбросил липкую шелуху никчемных слов не только от себя, но и от жены.
Повинуясь такому жесткому приказу, Прохоров замолчал, но показал, готовно сидя в углу, что, мол, вы только мне дайте отмашку, и я снова начну словоблудие. Тьфу!
Константин Николаевич еще раз тяжело на него посмотрел, спросил у присутствующих жандармов:
— Как заключенный за истекшие сутки себя в тюремной камере вел, попытки бегства, нападения, воровства не были?
От жандармов дисциплинировано ответил старший поста Огурцов.
— Ваше сиятельство — доложил он, — никакого непотребства не было. За исключением чрезмерной болтовни. Ох уж поговорить! И на службу пожалуется, и на соседей, а то и на просто прохожих. Даже пригрозили, что рот заткнем деревянным кляпом!
Вот болтун. Впрочем для него в преддверии допроса даже хорошо.
И Константин Николаевич молча посмотрел на бывшего писаря Прохорова. Что деятельного он скажет?
  
Глава 15
 
Между тем для начала, как оказалось, ему надо еще отбиться хотя бы от своей же женщины с ее ненужными гуманизмом и мягкосердием.
— Нельзя же так, — упрекнула его Мария, которая тоже в некотором роде страдала этой болезнью (болтологием), — пусть говорит, не умрете же!
— Ах, ваше императорское высочество, — обрадовался плешивый Алексей такой высокой поддержке, — спасибо за ласковое слово. Век за вас Богу буду поклоны класть!
— Ты вот что, милый, давай поближе к делу, — прервал его князь, — о чувствах будешь говорить своей жене.
Марии такой прагматический подход не очень-то понравился и она, пользуясь правами его женщины присутствующего здесь следователя и статусом великой княгини, то и дело стала прерывать допрос ничего не значащими вопросами.
Конечно, Константину Николаевичу это вскоре надоело. Он собирался было выкинуть милейшую женщину с ее бестолковыми вопросами и глупым самомнением подальше от тюремной камеры, а то и от жандармерии.
Ибо гуманизм и милосердие это хорошо, но с преступниками надо бороться пожестче. Иначе ты так и будешь оставаться без бриллиантов и безделушек, обокраденная своей же прислугой!
Но потом его осенило. Ведь болтология его милой мешает на две стороны — не только на следователя, мешая им сконструировать логическую цепь допроса, но и на подследственного. Пусть размягчится, расплачется, забудет об осторожности. А уж я свое не забуду, любезный!
Так и повелось. Константин Николаевич терпел болтовню и откровенное хамство Марии Николаевны, зато бывший писарек наболтал явно лишнее про собственных детей, про жандармскую службу и даже про свои связи с ворами.
Прошел час, и князь и его собеседница устали. Именно усталость заставили его сделать досадную грубую ошибку. Но это стало очевидно позже, а пока Мария, донельзя гордая — как же, разговорила злоумышленника(!) и обиженная на князя — что он все недооценивает ее, легким шагом обогнала его в коридоре и одна уехала в пролетке.
Князь лишь мило улыбнулся. Женщины, как маленькие дети, что не делают, все прекрасно и приятно. Пусть ее! Можно было взять в управлении дежурную пролетку, ему не окажут. Но зачем? Молодые ноги, небольшие для XIX века расстояния. Так дойдет! Заодно обдумает разговор прошлый с бывшим писарем Прохоровым и разговор будущий с августейшим Самодержцем и его дочерью. Явно ведь наболтает отцу. Он, надеюсь, поймет, что все это плод ее фантазий, а не грубая реальность, но все же ему надо зайти к Николаю Павловичу, рассказать, как дело обстоит по-настоящему. Заодно в который раз помирится с прелестной, но не его (вообще ничьей) женой.
А то в последние дни он стал вести как женщина — глупо, капризно и не расчетливо. Подумайте, князь, ведь вы ж таки мужчина!
Приехал в пролетке в Зимний дворец и там несколько растерялся. Куда теперь. До этого он всегда шел сюда по требованию императора, поэтому буквально бежал я рабочий кабинет или куда еще по милостивому призыву Николая I. Но теперь он как бы сам. Внешний пост прошел, там все-таки стояли его же подчиненные, а дальше? Пойти поужинать, здесь есть своя общая столовая, хотелось верить, не тормознут!
Впрочем, к нему уже подошел местный человечек. Чиновник в таком небольшом чине титулярного советника (или даже в очень маленьком для вельможного Санкт-Петербурга) скромно пришел к князю. Обычно он (или ему подобный) оказывались здесь со скромными, но важными поручениями — встретить кого-то, предупредить и просто сказать о внимании представителей августейшей семьи. С их же уверением, разумеется.Попробуй, откажись!
  
Генерала сюда с такими поручениями не пошлешь, а вот титулярного советника очень даже можно. Ибо мелочь бюрократическая, а тварь бессловесная. Еще порадуется от сиятельного внимания. При видимого внимания Константина Николаевича чиновник оживился, даже расцвел: