Без Оливии (ЛП)

― М, да, ― ответил он с полным ртом сладкой хрени, которой мать их никогда бы не накормила. Лив бы встала рано утром и убедилась бы, что ее дети позавтракали хорошо сбалансированной едой, прежде чем пойдут в школу.
― Руби, я пойду взгляну на твою мумию. Куда твой папа положил ее?
― В прачечную. Папа сказал, что включит вентилятор, и мумия высохнет быстрее.
― Ну, это было довольно умно.
Я отошла от кухонного островка и направилась в сторону прачечной. Когда я заглянула внутрь, то чуть ли не задохнулась от резкой смены эмоций. Секунду назад я была мрачна и полна чувства вины. А сейчас едва могла сдержаться от смеха. Мумия лежала на верхушке складного стеллажа для просушки. Казалось, что она была полностью изуродована, а затем собрана в неправильном порядке; вроде мистера картофельная голова, если бы он был состряпан кем-то, кто был неспособен управлять своими руками. Или был слеп. Или пьян. Мумия выглядела ужасно. Но она была суха, так что еще не все было потеряно.
Я вернулась на кухню, осматривая бедную мумию, и все еще улыбалась, когда представляла Девона в рабочей одежде с засученными рукавами, пытающегося сделать из папье-маше маленького человека.
― Рубстер, извини, но твою мумию нужно доделать. Скажи учителю, что ты пыталась изобразить людей, как они нарисованы на наскальных письменах.
― Что? ― ее взгляд показывал, что она понятия не имела, что такое иероглифы.
― Что за образование такое, когда вы изучаете Египет, но не знаете, что такое наскальные письмена?
― Ну, типа того, где учат английский, ― ответила она с большим сарказмом, чем хотелось бы слышать от семилетнего ребенка.
— Туше, малышка.
― Почему ты постоянно используешь слова, которые мы не понимаем? ― спросил Джакс, прежде чем затолкать в рот еще больше хлопьев.
― Наскальные письмена ― это рисунки людей Древнего Египта, которые рассказывают об историях. Вроде как первые рисунки. И иногда люди, которых они рисовали, выглядели немного смешно.
― Как моя мумия?
― Точно.
― Что значит ту-шей? ― поинтересовался Джакс, и я улыбнулась его произношению.
― Это то же самое, что сказать «хорошее замечание».
― Итак, почему ты просто не сказала «хорошее замечание»? ― задала вопрос Руби, опять с сарказмом.
― Потому что тогда бы у нас не было такого поучительного разговора.
Оба ребенка посмотрели на меня с вопросом в глазах, наверное, не понимая, что означало слово «поучение», но потом они улыбнулись одновременно, и я не могла не улыбнуться в ответ. У них была улыбка матери. Мне скалились две крошечные копии Лив, и я не могла расстраиваться в этот момент.
Вся злость и чувство вины исчезли, когда эти дети радовались. Лив знала, что я не идеальна, и она не рассчитывала, что я смогу стать ее идеальной заменой. Она просто хотела, чтобы я была здесь и любила ее детей. И я делала все, что могла.
Как и Девон.
Внезапно, я почувствовала себя ужасно из-за того, как относилась к нему. Последнее, что ему было нужно, ― это чувствовать себя хуже из-за недоразумения, из-за которой он уже чувствовал себя отвратительно. Даже в тот момент, когда это произошло, я знала, что он сожалел, что это не было преднамеренно, и я не должна заставлять его чувствовать себя еще хуже. Я понятия не имела, каково это ― потерять супруга.
Я продолжала улыбаться, потому что была рада, что нашла для себя решение ситуации, пусть и знала, что должна решить ее и с Девоном. Я вздохнула, решив, что завезу детей в их школы, закончу свою работу в течение дня и придумаю, что делать с Девоном к тому времени, когда он вернется домой.
После того, как посадила Руби на школьный автобус, и Джакс благополучно был доставлен в детсад, я направилась в свою маленькую студию. Я платила за аренду своей маленькой студии больше, чем за квартиру, но это было мое самое любимое место.
Я открыла замок и включила свет. Он замерцал, оживляя небольшое пространство. Подошла к левой стороне комнаты, где находился стол, служащий лишь складом большую часть времени. На стене над моим бардаком на доске висели одни из моих самых любимых фотографий, которые я когда-либо делала. Лив со своими детьми. Фото Оливии и Девона в день их свадьбы. Также была черно-белая фотография мужчины и женщины, лежавших в кровати, чьи тела были накрыты одеялом до колен. Этот снимок был интимным, но со вкусом. Эллиот спал, когда я сделала эту фотографию. Мне всегда нравилось то, как наши тела подходили друг другу ― даже наши ноги. Каждый раз, когда я видела эту фотографию, мое сердце немного ныло. Я скучала по Эллиоту, или по тому, чтобы быть с кем-то. Мы с Эллиотом никогда не построили бы серьезных отношений; мы хотели разного. Но он был хорошим человеком, а мне посчастливилось провести годы с ним, что я и сделала. Каждый раз, когда я видела этот снимок, думала о том, чтобы снять его со стены, но, в конце концов, он вызывал во мне больше теплых и радостных чувства, чем печальных.
 
Я подпрыгнула, когда телефон зазвонил, затем глубоко вздохнула, чтобы успокоить свои нервы.
― Фотограф Эвелин Рейнольдс слушает.
Так начался мой рабочий день. Три новых клиента записались на съемку, и я запланировала еще две встречи для проверки фотографий. Сосредоточилась на редактировании фотографий Шелби, когда услышала сигнал-напоминание на телефоне, что пришло время забрать Джакса.
Мои мысли крутились вокруг разговора с Шелби, борьбе, которая у меня велась с Девоном, и воспоминаниях об Эллиоте. Время по дороге за Джаксом в сад пролетело незаметно, и, честно говоря, я даже не помнила, как приехала. Старалась не пить слишком много кофе, но было очевидно, что я нуждалась в чем-то, что выведет мой разум из уныния.
Джакс вышел из сада со свойственным ему энтузиазмом, как ракета, направленная прямо на заднее сидение моей машины.
― Привет, ― сказала я с улыбкой, когда он сел на свое сиденье. ― Как дела в саду?
― Отлично! Я разукрасил тигра. Хотел фиолетового, так что я сделал его фиолетовым.
― Очень креативно, ― отозвалась я с гордостью, надеясь, что, возможно что-то из моего творчества понравилось ему.
― Моя воспитательница сказала, что тигры фиолетовыми не бывают, и заставила меня сделать его черно-оранжевым.
― Действительно?
Мне не нравится идея воспитателей дошкольных учреждений, которые подавляют его природный креатив.
― А что сделал ты?
― Я покрасил другого во все цвета радуги.
― Это мой мальчик! ― повернулась и подняла руку, улыбаясь, когда его маленькая ладонь дала мне пять. Я наблюдала, как он откинулся на спинку кресла, потянул за ремень и пристегнул его.
― Я сегодня немного свел своего учителя с ума.
― Что ты имеешь в виду? ― спросила я, находя его лицо в зеркало заднего вида.
― Ну, до этого мы должны были нарисовать картину нашей семьи. Мой учитель сказал, что мой рисунок неправильный.
― Неправильный?
― Да. Я нарисовал папу, Руби и маму с желтым кругом над ее головой. Один из этих полых шариков.
― Ты имеешь в виду нимб? ― спросила я, мой голос дрогнул при мысли о крошечном Джаксе, рисующем свою маму ангелом.
― Да, нимб. Тогда я нарисовал тебя, стоящей рядом с нами, и когда я показал своей учительнице, она сказала, что ты не являешься частью нашей семьи. Я сказал ей, что ты ― наша семья, но она только покачала головой глядя на меня и сказала мне, что я не прав.
― Она что? ― Конечно, это должно быть, какая — то ошибка. ― Она сказала вам, что я не являюсь частью вашей семьи?
― Она сказала, что мой папа не женат на тебе, поэтому ты не часть семьей.
Прежде, чем я смогла обуздать свои эмоции, то уже повернула автомобиль обратно в направлении детсада Джакса. Я припарковалась на стоянке, а затем открыла дверь Джаксу, и держа его за руку, мы пошли в здание. Я направилась прямо к его классной комнате, но остановилась перед дверью, опустилась на колени, чтобы посмотреть в глаза Джакса.
― Я хочу, чтобы ты остался здесь, в коридоре, хорошо?