На лобном месте. Литература нравственного сопротивления. 1946-1986

«Пусть привыкнут к нам, увидят, что мы не бунтари, не соловьи-разбойники, а вот тогда уж…»
… Первый том был действительно без острых углов, округлым.
Тяжелым и круглым, как… пушечное ядро. Кое-кто шарахнулся от него, как шарахаются от пушечного ядра.
Дело в том, что и в первом, приглаженном томе среди гигантской кучи «должностного навоза» — статей ответственных фигур, вроде К. Федина, пустых стихов Евтушенко и стерильной, хоть и небесталанной, прозы, в том числе и прозы Казакевича, стреноженной соцреализмом (роман «Дом на площади») — блеснули и жемчужные зерна.
  
Они привлекли к себе всеобщее внимание: тактика выжженной земли свирепствовала в те дни по-прежнему, отдельные публицистические прорывы, о которых я говорил ранее, были скорее исключением, подтверждающим правило.
А как же она была выполота и выжжена, литературная нива! В вузах учились все по тому же злосчастному учебнику литературы профессора Л. И. Тимофеева, изданному Учледгизом еще в 46-м году. Из крестьянских поэтов, особо почему-то редких в крестьянской стране, уцелели здесь лишь Исаковский с Твардовским. Да Есенина вернули читателю! Это воспринималось как историческая победа.
Треть литературы, самой глубокой по анализу и высокой по мысли, самой талантливой, исчезла из обихода.
Нет, теперь ее, по обыкновению, не ругали: ругань привлекла бы внимание. Ее просто не упоминали, отбросили, по сути — уничтожили.
Это была неизменная практика сталинщины, фашистская практика сжигания книг; неважно, в конце концов, сожжены ли книги на площади, под улюлюканье толпы, или тайно, по ночам свезены на бумажные фабрики, где изрублены в лапшу и брошены в огромные чаны; а оставлены только отдельные экземпляры в спецхранилище Ленинской библиотеки, где выдаются только специалистам, по особым документам, но ни в коем случае не учащимся, студентам.
Треть русской литературы продолжала оставаться для широкого читателя горстью пепла….
«Литературная Москва» начинала почти сначала. Зазвучали живые ноты, главным образом в поэзии. Она вынесла к читателю — правду. Всеобщее внимание привлекли стихотворения Маргариты Алигер и Николая Заболоцкого, вернувшегося из концлагеря, больного, измученного смертельно.
В стихах Маргариты Алигер ожила правда о войне, которая после первых книг Казакевича и Некрасова словно умерла.
 
 
Есть в восточной Сибири деревня Кукой,
 
Горстка изб над таежной рекой.
 
За деревней на взгорье поля и луга
 
А за ними стеною — тайга…
 
В сорок первом, когда наступали враги,
 
Проводила деревня от милой тайги
 
Взвод отцов и мужей, взвод сибирских солдат…
 
Ни один не вернулся назад!
 
…Не играют тут свадеб, не родят детей,
 
Жизнь без всяких прикрас, безо всяких затей.
 
Ранним рано кукоевцы гасят огонь,
 
Никогда не играет в Кукое гармонь.
 
Ни вечерки какой, ни гуляния нет,
 
Только вдовья кручина, считай, столько лет…
 
…Так о чем моя дума, о чем?
 
А о том, что прошли молодые года,
 
Ни согреть никогда, ни вернуть никогда.
 
А о том, что одна у нас доля с тобой,
 
Друг мой сильный и мудрый, деревня Кукой.
 
 
Советская поэтесса, прославленная и вроде бы благополучная, вдруг пишет, что у нее с деревней Кукой, с убитой врагом деревней Кукой, одна судьба…
А мы с вами знаем, как укладывали под Москвой сибиряков. И не только под Москвой.
Стихотворение я ощутил, как сердечный укол. Я запомнил его скорее всего потому, что это был первый глоток воздуха. Позднее слышал стихи и сильнее, и сочнее, но это был первый глоток свежего воздуха в подцензурной духоте.
Вот таким же глотком воздуха, явлением правды и поэзии, высокой поэзии, стали стихи измученного Николая Заболоцкого, который после лагеря как поэт почти не печатался, а занимался переводами с грузинского.
Жил он под Москвой, вначале без права въезда в Москву, где чувствовал себя хозяином его палач — руководитель писательского издательства Н. Лесючевский, написавший донос на поэта.
Мы опасались, что он уже не распрямится никогда, Николай Заболоцкий, крупнейший русский поэт, притихший в лесном углу.
Оказалось, он заканчивал новую книгу стихов. О чем же?
 
 
Уступи мне, скворец, уголок,
 
Посели меня в старом скворечнике.
 
Отдаю тебе душу в залог
 
За твои голубые подснежники.
 
И свистит, и бормочет весна,
 
По колена затоплены тополи,
 
Пробуждаются клены от сна
 
Чтоб, как бабочки, листья захлопали.
 
И такой на полях кавардак,
 
И такая ручьев околесица,
 
Что попробуй, покинув чердак,
 
Сломя голову в рощу не броситься!
 
Я и сам бы стараться горазд,
 
Да шепнула мне бабочка-странница,
 
Кто бывает весною горласт,
 
Тот без голоса к лету останется…
 
Повернись к мирозданью лицом,
 
Голубые подснежники чествуя.
 
С потерявшим сознанье скворцом
 
По весенним полям путешествуя…
 
 
Или вот как звучит другое его стихотворение — «Утро»:
 
 
Обрываются речи влюбленных,
 
Улетает последний скворец,
 
Целый день осыпаются с кленов
 
Силуэты багровых сердец.
 
Что ты, осень, наделала с нами?
 
В красном золоте стынет земля.
 
Пламя скорби свистит под ногами,
 
Ворохами листвы шевеля…
 
 
«Багровые сердца…», «Пламя скорби под ногами…» А горластый по весне скворец!.. Да он просто потерял сознание! Не к осени с ее «пламенем скорби», а еще к лету… «он без голоса к лету останется…»
Увы, это не случайное и скоропреходящее настроение. То же и в «Журавлях»:
 
 
Длинным треугольником летели,
 
Утопая в небе журавли…
 
…Вытянув серебряные крылья,
 
Через весь широкий небосвод
 
Вел вожак в долину изобилья
 
Свой немногочисленный народ.
 
Но когда под крыльями блеснуло
 
Озеро прозрачное насквозь,
 
Черное зияющее дуло
 
Из кустов навстречу поднялось
 
Луч огня ударил в сердце птичье,
 
Быстрый пламень вспыхнул и погас,
 
И частица дивного величья
 
С высоты обрушилась на нас.
 
 
Может быть, эти строки дадут представление о том, какие мысли и чувства охватили измученную поэзию на развале веков: для нескольких поколений кончился один век, век террора, и начался новый, позволивший на могилах друзей осмыслить и время, и свое место в этом жестоком и кровавом потоке, которому нет конца…
  
А в те памятные дни… хлынули измученные люди, в мятых кургузых пиджаках, с бескровными губами и горящими глазами. Они спускались, держа чемоданы из фанеры, на перрон Ярославского вокзала. У кого за плечами было 17 лет лагерей, у кого — 22.
И мы не удивлялись тому, что на страницах «литературной Москвы» появились стихи Твардовского «Друг детства» — новая глава из поэмы «За далью даль», в которой он шагнул навстречу тем, кого не успели добить в лагерях и тюрьмах. Она описательна, эта глава, как многое у Твардовского, — я приведу несколько строф, чтобы напомнить о том, как встретил Твардовский людей, с которыми потом уже шел — плечо к плечу — до самой смерти.