Нулевой километр (СИ)

- Здорово, — едва гудки прерываются, и уха касается тяжелое дыханье товарища, перехожу сразу к делу. - Ты к ней ездил?
- Ездил, — Ленька даже не думает скрывать недовольства. Бурчит себе под нос что-то невнятное, пока я растираю бычок подошвой, и, наконец, совладав с эмоциями, делится новостями:
- Забрала она своего кота.
- А вещи? Вещи перевезли?
- Куда? — но вот уже вновь подается злости. - Дурь из башки еще не выветрилась? Какие вещи, Максим? Она любовница босса.
- Была, — вновь рука тянется к пачке. - И нотации свои при себе оставь. Просто сделай, как я прошу. Отдай ключи и помоги переехать.
-Чтобы потом вместе с тобой с работы вылететь? За то, что вещи этой… Юли твоей, перевозить помогал. Нет уж, увольте. У меня семья, мне их кормить надо. И у тебя, кстати, тоже! Мать больная! А ты все о ширинке своей печешься, чтоб не заржавела! Баб, что ли, мало?
Миллионы. Бродят по улицам, потягивают апельсиновый фреш в кафе, толпятся у касс, привлеченные яркой вывеской «распродажа». Брюнетки, блондинки, рыжие, разноцветные – на любой вкус… А мне в душу запала эта. Колючая с виду и такая ранимая внутри.
- Отчитать меня решил? И без тебя хреново, Лень. Что хоть сказала она?
- А ничего! Чего она скажет? Молча в машину села, кота забрала и по магазинам давай кататься. Она же больше ничего делать и не умеет.
Врет? Хоть убей, не поверю, что не переживала. Просто знаю и все. Поэтому и чувствую себя еще поганей — словно обманул, хоть и не мог поступить иначе.
- Номер ее мне дай. Она ведь мобильный купила?
Жду и уже шарю в бардачке в поисках ручки, очень надеясь, что сестра не проснется от моей возни и шума улиц.
- А черт ее разбери. Мне не докладывала. Я ей твой номер дал, надо будет, позвонит. Вернешься когда?
- Не знаю, — аккуратно закрываю дверь и устраиваю локоть на крыше авто. - Через пару дней, надеюсь. Нужно клинику искать.
И деньги, только говорить об этом с Костровым не хочу, ведь мне известно, к кому приведут эти разговоры.
-Образуется все, — ободряет меня товарищ, а я лишь горько усмехаюсь и сбрасываю звонок. Мне бы хотелось, чтобы он оказался прав, но опыт врача и анализы матери пока перевешивают… Поднимаю голову, с минуту разглядывая безоблачное небо, и с тяжким вздохом бреду к пассажирской двери. Все образуется, главное, верить. Брать пример с младшей сестры и настраиваться на лучшее.
Глава 44
Я так и сижу на коробках. Не знаю, сколько уже разглядывают свое отражение в зеркале, висящем напротив, но, судя по затекшей пояснице, счет идет уже не на минуты. Пару часов, не меньше. Думаю. Наверное, так много думаю, безостановочно прогоняя в уме воспоминания о последних двух неделях, что к вечеру моя голова взорвется, забрызгав кровью идеальный ремонт этой не менее идеальной квартиры. Ни разу не увожу свои рассуждения в сторону, не отвлекаюсь на шорохи, и даже мяуканье кота оставляет меня равнодушной. Только когда животное прыгает ко мне на колени и словно иголки вонзает в кожу острые когти, я все-таки отмираю.
– Голодный? – гляжу в желтые глаза и зачем-то жду ответа. Глупая, разве он может сказать? Поднимаюсь и случайно опрокидываю папку с документами, которые тут же разлетаются по полу: страховой полис, дарственная на машину, ИНН, трудовая с пометкой о восьми месяцах жуткого стыда, испытанного мной за рыночным прилавком, какие-то снимки УЗИ и конверт. Тот самый, белый, немного измятый по краям. Плюю на бумажки, о которых стоило бы позаботиться в первую очередь, и без раздумий достаю дрожащими пальцами детский рисунок. Господи, он ужасен… А я пялюсь на мужчину, который даже издали на Бирюкова непохож.
Смотрю, и подсознание уже добавляет недостающие штрихи: волосы должны быть гуще, брови не такие тонкие, ресницы длиннее, чтобы при желании с их помощью можно было взлететь.
– Как ты мог? – спрашиваю молчаливую пародию на Максима и вопреки злости, что до сих пор сидит внутри, прижимаю его корявый портрет к груди.
 
Не могу больше. На месте стоять, ломать голову, отыскивая ответ на вопрос, были ли его чувства настоящими, или я сама их выдумала, спутав простую похоть с чем-то большим, на что тут же ответила безоговорочной капитуляцией. Не могу видеть эти баулы, что словно кошмарный сон наяву сиротливо жмутся к стене, безобразно раздутые от наспех упакованных в них вещей… Уюта хочу и чьих-то объятий.
***
– Пустишь? – приподнимаю руку, удерживающую коробку с любимым Вериным тортом и вымученно улыбаюсь, давая мачехе поверить в происходящее.
Без предупреждения я к ней давно не наведывалась, да и, вообще, ограничивалась парой встреч в год. Где были мои мозги? Она меня любит, к груди прижимает до хруста в костях, а я пропадаю неизвестно где, лишь бы подальше от ее внимательных глаз, чтобы грязи моей не разглядела.
– Спрашиваешь еще! Это ж радость какая! Проходи! – уже суетится и вжимается в стену, освобождая мне путь в прихожую. – Чего не предупредила? Я бы хоть подготовилась, а то кроме винегрета да котлет киевских, в холодильнике ничего нет.
– А я винегрет люблю, – по крайней мере, сейчас даже на пустую овсянку согласно. А уж если ее приготовит Вера, еще и добавку попрошу. – Соскучилась я.
Безумно. По этой ее доброй улыбке, по рыжим кудрям, едва доходящим до плеч, по папиным снимкам, тут и там глядящих на меня с полок. Каким он был, я уже не узнаю, но если женщина вроде Веры до сих пор не снимает обручальное кольцо, можно не сомневаться, что явно особенным.
– И вот, – толкаю ногой пластмассовую переноску и рассеянно чешу висок. – Мурзик. Он от котлеты точно не откажется.
Неловко переступаю порог и жду, когда же меня накроет облегчение. Когда тяжкий груз упадет с души и позволит глотнуть хотя бы чуточку кислорода, при этом не испытав жжения за грудиной. Нет его. Даже когда за мачехой в кухню иду, не спуская глаз с женской спины, обтянутой цветастым халатом.
Вот так должна выглядеть мама: в фартуке, с вафельным полотенцем, перекинутым через плечо, с дымящимся чайником в руках, из которого она щедро плескает кипяток в простенькие керамические кружки.
– Где ты его подобрала? Жуткий какой, – ставит передо мной сахарницу и хватает незваного гостя на руки, наперекор собственному утверждению целуя кошачью морду. Как Айгуль, разве что после спонтанной ласки ладошкой губы вытирает.
– Подарили, – признаюсь и, шумно хлебнув травяной чай, добавляю:
– Сестра младшая отдала.
– Как?! Господи! – женщина оседает на соседний стул и прижимает свободную руку к сердцу. – Все-таки ездила? Или к себе приглашала?
– Ездила. Только вчера вернулась. Права ты была, Вер, они все же моя семья.
– Конечно! А я о чем? Мало ли что там в прошлом было, нужно настоящим жить. И учиться прощать, Юлек. Мать ведь одна, какой бы она ни была.
Я вряд ли готова с ней согласиться, но спорить желания нет. Хватит и легкого кивка головой, чтобы усыпить ее бдительность: резво подскакивает с места, ставит Мурзика четырьмя лапами на освободившийся табурет и уже принимается резать торт на кусочки.
– Руслана с собой брала или одна родню проведывала?
Слышу ее вопрос и уже густо краснею, не зная, что и сказать… Что поехала не по своей воле, а лишь потому, что первая жена Константина Щербакова настолько никчемна, что не оставила мне выбора, так не вовремя облюбовав больничную койку? Что о Тихомирове и думать забыла? Что я влюбилась в водителя и решила в корне поменять жизнь, а он меня предал? Прям сериал дешевый, ей-богу. Разве что переживания у меня настоящие и нутро они раздирают вполне ощутимо. Так, что хоть в голос вой…
 
– Нет никакого Руслана больше, – так будет правильно. Ведь это единственное, что я знаю наверняка: не смогу с ним в одну постель лечь. Одно дело себя продавать, когда только себе и принадлежишь, а другое, когда душа твоя где-то там витает, над темной макушкой бросившего меня мужчины.
– И свадьбы никакой не жди.