Игрок (СИ)

Но есть и еще одна сложность: с самого первого дня института нас отучают думать о пациентах как о людях, привязываться, сочувствовать. С детьми это невозможно. Мы перед ними беззащитны. В нас природой заложено защищать малышей. И если это не удается — пережить неудачу стократ сложнее.
Закончив дела с пациенткой, я выхожу в коридор и на мгновенье теряюсь, потому что не знаю, где лаборатория анализов. Замешкавшись таким образом, не сразу замечаю, что вслед за мной из палаты вышел Кирилл.
— Простите Алису. Я уверен, она не хотела вас обидеть, просто…
Серьезно? Лучше бы за себя извинился!
— Стоп, — обрываю его на полуслове. — Кирилл Валерьевич, — чеканю. — Я врач. Да, недоучка, но повидала достаточно неблагодарных пациентов. Вы собираетесь извиниться передо мной за каждого из них? — даже не пытаюсь скрыть желчь. — Боюсь, я слишком занята. Да и было бы глупостью обижаться на больного ребенка, тем более сидящего в четырех стенах палаты месяцами. Я на ваш вопрос ответила?
У него такие удивительные глаза. Взгляд… будто он восторгается всем на свете. Я этого не понимаю, ведь мир весьма уродлив, и это нормально. Лично мне он своим несовершенством нравится. Но Харитонов другой. Красота и позитив ему необходимы как воздух. Да, у Кирилла удивительные глаза. Были. Теперь они равнодушно отражают свет лампы над нашими головами.
— Еще как, — сухо произносит мой собеседник, возвращаясь к прохладной манере общения, с которой я сегодня имела честь познакомиться.
— Замечательно. Я могу идти?
Едва заметный кивок. А дальше мы просто расходимся в разные стороны.
Опухоль Капранову не понравилась, и врачи договорились провести еще один курс химиотерапии. Поскольку наставник человек занятой, в то время как я — ординатор сопливый, присматривать во время процедур за пациенткой оставили меня одну (сообщив, что, если что-то пойдет не так, череп вскроют отнюдь не Алисе). Такое на моем веку случилось впервые, но особенных неудобств не доставило, ведь Рашид рад пожертвовать сотрудником на благо фонда, а вот Капранову и Харитонову пришлось мотаться между Петербургом и Выборгом. Первому — к пациентам, а вот второму…
Умом я понимаю, что дело, скорее всего, в работе. В его отце, в том же Мурзалиеве, в конце концов, но гадкий, ревнивый голос раз за разом нашептывает: Вера, Вера. Я не пытаюсь врать себе о том, что это не может быть правдой. Не дурочка ведь — знаю, что любой интерес со временем гаснет в отсутствие подпитки. А у таких отношений, как наши, развития быть не может. Скоро все закончится, вернется на круги своя: Кирилл останется с Верой, а я — со своей ненаглядной работой.
Новость о еще одном этапе химиотерапии Алису расстроила очень сильно. Она-то по-детски надеялась, что раз приехал хирург, то два взмаха скальпелем — и она будет здорова. Ладно, здесь я здорово преувеличила. Она не думала, что будет просто, но все-таки рассчитывала на скорую операцию.
Я же словно попала в прошлое: у меня есть один единственный пациент в депрессии, а остальным до этого никакого дела. И декорации те же: четыре стены палаты, появляющиеся после работы родственники. У Алисы замечательные родители, которые работают как проклятые, потому что нет такого фонда, который бы согласился покрыть все затраты на лечение. Это мое маленькое эгоистичное счастье, потому что одно дело успокаивать пациента, и совсем другое — всех его родственников, причем без передышки.
Алисе все время плохо: головные боли, тошнота из-за химии. Иногда она не в состоянии встать с кровати. Чтобы ее отвлечь, я рассказываю о том, что точно так же ухаживала за Кириллом. Это ее вдохновляет больше, чем сказки о надежде, помогавшие мне в тяжелейшие дни болезни. Возможно, будь у меня такой принц, я бы тоже жила мыслями о нем; но мне повезло меньше.
 
Узнав, что я читала Кириллу «Английского пациента», Алиса просит меня добыть для нее эту книгу. Отговариваю, ведь легкостью история не отличается, но смотреть фильм девчушка отказывается наотрез. Из-за болей ей тяжело читать, особенно с электронных носителей — приходится искать бумажный вариант. Поскольку Выборг — маленький городок, и на шикарный ассортимент печатной продукции рассчитывать нечего, надежда только на библиотеки. Ради них я беру отгул, а затем совершаю акт самоуправства и вдогонку покупаю диск с фильмом. Почти уверена, что Алисе ни за что не осилить текст.
Поскольку у меня масса времени, а выходными нынче работа не балует, решаю забросить добычу в номер и прогуляться по центру, пока на улице все еще светло. В коридорах вещи поставить некуда, поэтому ключ от номера я начинаю искать еще в фойе, водрузив книгу и диск на стойку рецепшна. В очередной раз обещаю себе выбросить из сумки все лишнее.
Именно этот момент Харитонов выбирает, чтобы вернуться из Петербурга.
— Добрый день, — говорю, безмолвно проклиная каждую из вещей, оказавшихся в сумке сегодня.
— Добрый. Вы потеряли ключ? — спрашивает Кирилл вежливо. Слишком равнодушно, но спасибо хоть не прошел мимо, задрав нос.
— Я ничего никогда не теряю, — огрызаюсь.
— Завидую, — удивительно просто отвечает он, заставляя меня почувствовать себя глупо. — А я постоянно.
Благо в этот момент хоть ключ находится, но вытащить его все равно не удается. Дергаю сильнее, разрывая подкладку сумки. К черту, куплю другую. Не стоять же здесь вечно!
Подняв глаза, обнаруживаю, что Кирилл уже изучает мои покупки.
— Это для Алисы, — зачем-то начинаю оправдываться и порывисто сгребаю в охапку вещи.
— Жен Санна, это совсем не детская литература. И не жизнеутверждающая, — он хмурит брови.
— Согласна. Но я пыталась подбодрить Алису и ляпнула, что вам нравится эта история, а поскольку вы для Алисы кумир, она думает, что нашла новый фетиш.
Мы так давно не говорили ни о чем личном, что этот разговор кажется совершенно инородным, а слова вдруг повисают в воздухе между нами так, будто это я сказала о себе, а не о малышке.
— Понятно. Вы сегодня не работаете? — спрашивает он, явно не собираясь продолжать разговор. Будто я влезла туда, куда не просили. Скорее всего, так оно и есть.
— У меня выходной.
— Понятно. Парк Монрепо уже видели? (скальный пейзажный парк XVIII–XIX веков расположен на землях бывшего частного поместья, владельцами которого на протяжении 150 лет были бароны Николаи, служившие России на поприще просвещения и дипломатии)
— Мой отец отличный историк. Он нас туда возил, и не единожды. Надеялся поднять образовательный уровень.
И закончилось это тем, что близнецы взобрались на какой-то булыжник, начали толкаться, Ян оттуда свалился и выбил зуб. Все то время, что мы ехали до больницы, он в отместку пытался испачкать кровью рубашку брата и хохотал как законченный псих. Так отец смирился с бескультурьем подрастающего поколения.
 
После таких воспоминаний удержаться от улыбки непросто.