Игрок (СИ)

— Ты должна была спросить: какой.
— Какой? — повторяю послушно.
— История твоего бурного джин-тоника с Рашидом.
— Нет! — рявкаю, опасливо стреляя глазами вверх — туда, где в окошке видны головы Харитонова с Мурзалиева.
— Один шаг от стола, — злорадно сообщает Капранов.
— Вы серьезно? Это же совершенно…
— Топай! Живо.
— Не выйдет! — шиплю.
— Еще как выйдет. Мой ординатор выйдет. Отсюда и вон в ту дверь, — скалится наставник, указывая десятым скальпелем в сторону раковин.
— За что мне все это? — И хотела бы схватиться за голову, но это не стерильно и приходится контролировать эмоции. Делаю шаг назад. — Ведь раз в жизни напилась…
— Ты, наверное, не в курсе, но именно так и начинаются лучшие истории, — философски подмечает Капранов, подмигивая. — Давай-давай.
Нет, ну в конце концов, ничего криминального не было. Отказ от операции после экзаменовки у Мурзалиева, это уж чересчур!
— Я как раз поскандалила с Павлой, а та меня отстранила, и казалось, что терять нечего, так почему бы не напиться с горя. — Здесь раздается предвкушающе-понимающее «ммм». — Я заказала джин-тоник, и тут ко мне приклеился какой-то парень. — Дальше — «уууу». — От него было не отвязаться — пришлось откупаться, чтобы он нашел себе подружку в другом месте. Тогда-то наш новый знакомый и появился.
— Вранье, — раздается из интеркома. — Сначала вы с ним что-то обсуждали, и совершенно однозначно ткнули в меня пальцем.
Радуясь, что под маской не видно алеющих щек, грустно посматриваю на часы. На приготовления ушло без малого полчаса. Эдак я даже за зажим подержаться не успею… А кое-кто, между прочим, мог бы и не подыгрывать. План мести стремительно вызревает в моей голове, обрастая пугающими подробностями.
— И снова шаг назад, пока у одной врунишки не вырос длинный-длинный нос! — хмыкает Капранов, отвлекая мстительную меня. — Кстати, еще пара штрафов, и ассистировать мне будет Мурзалиев, а ты лунной походкой до самой Павлы пойдешь! Отмотаем назад: итак, о чем вы говорили с надоедливым и почему ты указала на Мурзалиева?
Молчу в попытке придумать внятное вранье, потому что признаться перед всей операционной бригадой, что мне с первого взгляда понравился их руководитель, который кинул исследования отца, как минимум унизительно.
— Потому что, когда парень спросил, чье общество я предпочту ему, я выбрала единственного человека, который не показался мне неудачником. Как думаете, угадала?
— Вот видишь, и ничего криминального. Держи конфетку, — говорит Капранов, протягивая мне ранорасширитель.
Кирилл
Капранов голосит на всю операционную песню, целью которой является доказать Жен Санне, что негоже русским людям восхвалять зарубеж, порой с грохотом швыряя в лоток окровавленные инструменты. Его протеже, однако, сохраняет пугающее спокойствие и сосредоточенно орудует в теле пациента какой-то длинной штукой с ручками как у ножниц. Поскольку я уже присутствовал на операции Капранова (в качестве пациента), то не очень сильно удивляюсь происходящему, а вот Рашид задумчиво потирает подбородок. Знаю, почему не ухожу я, но с ним-то что? Зачем он здесь? Мысли одолевают очень неприятные, и вообще внутри все клокочет от ревности. Спорю, Жен и сама не рада тому, чем обернулась встреча в баре, но было бы глупо полагать, что Мурзалиеву ее признание не польстило.
 
— Не доверяете? — спрашиваю я Рашида.
— Пытаюсь понять, что из себя представляют новые люди, — пожимает плечами тот. Может быть, для него подобные проверки в порядке вещей; по крайней мере я очень стараюсь себя в этом убедить. — Предпочитаю знать, с кем имею дело.
Я должен засунуть эмоции куда подальше. Немыслимо разрушить такое продуктивное сотрудничество из-за девушки, с которой нет будущего ни у одного из нас. Умом я это понимаю, но справиться с собой непросто.
— В этом, пожалуй, могу помочь. Капранов похож на большого ребенка. Если ему интересно, то он подчиняется, а если нет — ищет способы узурпировать власть. И он не терпит руководителей с отсутствующим чувством юмора. Если есть что сказать, Рашид, вам это только в плюс пойдет. Что до Жен Саны… она все еще слепо верит в мир, добро и справедливость, и порой может весьма жестко отстаивать свою точку зрения. С ней вы навряд ли поладите, — не могу удержаться от шпильки. — И верна она исключительно Капранову. Лучше ищите подход к главному в дуэте. — Иначе мы все окажемся в очень затруднительном положении…
— Говорите так, будто она уже согласилась на предложение работы, — отвечает Мурзалиев, задумчиво скрещивая руки на груди и хмурясь.
— Она согласится, — уверяю. Хотя… зачем мне все это? Было бы проще поставить точку и покончить со всем этим, но чувство, будто меня обвели вокруг пальца, не исчезает, и я так запросто это обидчице с рук не спущу!
— А теперь позвольте мне поведать о собственных наблюдениях касательно этой девушки, — врывается в мои мысли Рашид, поворачивается к окну и смотрит вниз. — Выбери Елисеева кардиохирургию, то я бы сказал, что она просто не справившаяся с обстоятельствами перепуганная пациентка, которая хочет подготовиться к неизбежному любой ценой. Но нет. Силы она направила на нейрохирургию — сложную, требующую огромной выносливости и усидчивости область. Вот только у нее нет на это ни времени, ни здоровья. Медицина сама по себе требует жертв, но здесь настоящее комбо! Я очень не сразу догадался, зачем Евгении Елисеевой понадобилось лечить людей, и ответ мне не понравился. Видите ли, Кирилл, мало кто из тяжело больных пациентов достигает стадии принятия. Что бы Жен ни думала, ее случай — классический торг. Считает, что если приложит достаточно усилий для осуществления мечты, то смерть будет не напрасной или не случится вовсе, как знать. Ее желание стать врачом — не более чем тысяча журавликов (Садако Сасаки — японская девочка, жившая в городе Хиросима и получившая дозу радиации, в результате чего у нее появилось злокачественное новообразование. Пребывая в госпитале, она узнала о легенде, где говорится, что человек, сложивший тысячу бумажных журавликов, может загадать желание, которое обязательно исполнится. Она успела сложить лишь 664 птицы). Вот почему она рвется в операционную и держится за Капранова, который, как вы правильно заметили, нередко идет поперек мнения руководства. Работать с этими двумя, Кирилл, будет очень непросто.
Тяжело переварить услышанное. Мой доктор мало чем отличается от окружающих, разве что упряма бывает сверх меры; и вдруг выясняется, будто на всю ее жизнь, образ мыслей, мечты наложила руку болезнь, которая невооруженным глазом не видна.
 
Тем временем, Рашид подходит к интеркому:
— Доктор Елисеева, взгляните на часы. Вы ничего странного не видите? — Подмечаю, что с начала операции прошло два часа и пятьдесят пять минут из дозволенных трех. Да уж, с Рашидом не забалуешь.
— Только если у вас есть другой ассистент.